Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 56

— Иная живь? Да та же самая! Что в дому с дядькой Жданом, что с ненавистным дедом! — шептала горячо. — Алексей запереть грозился, отдать в жены незнакомому. Старый хрыч! Уж лучше я на косе повешусь! Буду ему мертвячкой являться и донимать!

— Тихо, тихо, — уговаривал, прижимал к сердцу. — Раздумай еще.

— Вечор слыхала, шептал Алексей своему псу чернявому, как только чадо у меня появится, так не нужна стану, — прижалась к Тихому, руками обвила.

— Не дозволю обидеть, ясноглазая. Хочешь, всех посеку?

— Не хочу, — подняла голову и глядела печально. — Лишь бы тебя не посекли. Если еще и ты через меня в навь уйдешь, жить не смогу.

— Еще? А кто еще? — знал, что не ко времени разговор, а удержать себя не смог.

В тот миг на ладье и вовсе шумно стало: Ярун торговался, глотки не щадил, цареградцы кричали в ответ.

— Олежка, увидят тебя, схватят! Беги! — гнала. — Ты не поминай лихом. Если обидела, так зла не держи. Норов у меня…

— Глупая, — обнял Раску, как самое дорогое, прижал к сердцу. — Никому не отдам, сберегу. Слышишь?

— Да как же? Здесь воев не счесть. За нами ладья с дружинными. Слышу, там ругаются. Ужель под мечи полезешь? Из-за меня? Велесом заклинаю, уходи!

— Вместе уйдем.

— Как?

А Хельги в тот миг и понял, что погиб, потерялся совсем, утонул в ясных глазах окаянной Раски.

— По реке, — сказал, будто выдохнул. — Ты скрепись, вода не так, чтоб теплая, а плыть надо к другому берегу. По лесу пойдем пешими, далече придется. Сдюжишь? На руках понесу, если обессилишь.

— Все снесу! — шептала горячо. — Уведи меня отсюда, Олежка! Забери!

— Поршни сними, за пояс заткни. Наберут воды, ко дну потянут.

И сам помог стянуть обутки, да не удержался, приласкал маленькую пятку.

— Руку давай, пригнись, и за мной, — потянул вон.

Прошли тихонько, прячась за шалашом, добрались до низкого бортеца, укрываясь от тех, кто глядел с новоградской ладьи.

А вокруг-то гомонливо: Ярун потешал, царьгородцы смеялись, иные и шкурок прикупили, кидали деньгу в расчет.

Хельги медлить не стал, перевалил через борт легкую Раску, удержал за руку и отпустил в реку: все глядел как долгие ее косы стелятся по воде, любовался. Очнулся через миг, да и сам спустился, поплыл рядом. Все глядел на уницу, опасался за нее; а та ничего, гребла проворно, не иначе как страх подгонял.

Выбирались тяжко: берег каменистый, ногам идти больно. Но вышли как-то, не оступились, не упали и тишины не потревожили.

— В лесок, ясноглазая, — указал Хельги и повел ее за дерева.

Там выдохнули ненадолго. Раска отжала косы, смахнула с лица водицу, а Хельги стоял столбом: рубаха ее тонкая намокла, облепила тугое тело, понева обняла тонкий стан. Тихий только головой тряс, скидывая с себя дурман, морок сладкий.

— Поршни надевай, босой ноги собьешь, — обулся сам, затянул ремешки. — Ходу, ясноглазая. До темени всего ничего, надо успеть убраться подале от берега.

Она и не медлила, ухватила Хельги за руку, сжала крепко и ждала его слова. Во взоре ее приметил Тихий то, чего не видал доселе: воля шальная лилась из ясных глаз, радость птахи, какая избавилась от пут и взмахнула крылами.

— Рада? — спросил, уж зная ответ.

— Словами не обсказать, — улыбнулась до того красиво, что Хельги едва не ослеп. — Так бы и взлетела!

— Тогда и я рад. Торопись, Раска.

Бежали, не разбирая дороги. Хельги едва глядел под ноги, за то себя корил: не хотел, чтоб ясноглазая споткнулась. Но малое время спустя, разумел — в лесу она, как рыба в воде. Ходы небольшие,несли ее легко, да не бездумно. Будто знала уница, куда ступать, да где на пути корни и коряги.