Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 57

Выскочили на поляну, огляделись: Раска дернулась бежать, а Хельги замер, глядя на дерева, какие причудливо расцветило закатное солнце.

Долгими и яркими лентами пробивался небесный свет во тьму лесную, красил явь да так, что забывалось обо всем. Редкий миг, драгоценный и такой, какого не забыть вовек.

Хельги обернулся на Раску, смотрел и глазам не верил: окрасил закат багрянцем и косы ее, и лик. Очи заблестели ярче, а сама она будто засветилась. С того Хельги тоской тронуло, и слова сами собой выскочили:

— Раска, что видишь?

Та повернулась, окинула взором и поляну, и дерева на ней:

— Закат аленький, дождя не будет. Свезло нам, Хельги.

В тот миг Тихий и разумел, что не чует она ничего, не замечает. Для него закат — пламя сердечное, для нее — вестник сухоты.

Вздохнул тяжко, улыбнулся невесело. Куда как плохо, когда одно сердце страдает, а другое не знает: не ведает ни радости, ни печали, не откликается, не стучит заполошно от счастья.

— Ты что? Идем, озябнешь. Без рубахи знобко, — Раска подошла ближе, в глаза заглянула. — Чего смурной? Не захворал ли? Костерок бы запалить, обогрелся бы.

— Жалеть принялась? — бровь изогнул. — Не тревожься обо мне, привычен. Идти нам еще далече, да плыть еще придется через протоку. Осилишь?

— Осилю! — закивала часто.

— Сама дрожишь. Озябла? Согреть?

Потянулся, обнял за плечи и прижал к себе. Ждал, что станет рваться из рук, а она нет:

— Олежка, а ведь знала я, чуяла, что придешь, — вздохнула и прижалась щекой к его груди. — Одни беды приношу. Должно быть, ты не раз пожалел, что встретил меня.

Тихий уж рот открыл, собрался залиться соловьем, слов ласковых кинуть, но опомнился. Знал, что испугается, с того и принялся шутейничать:

— Твоя правда, Раска. Сыскал на свою голову. Прилипла, не оторвать. И что мне делать с тобой? Ладно, не печалься. Коли совсем невмоготу станет, приходи, в жены возьму. У тебя кисель вкусный и хлеб душистый. Эх, жаль приданое твое уплыло.

— Да и пусть плывет, — она улыбнулась, щекотнула губами.

— Ежели так стоять будем, то и обратно вернется, — Хельги отпускать ее не хотел ни за короба со златом, ни за живь, но знал — торопиться надо.

— Как это? — затрепыхаласьуница. — Куда вернется? За мной? Чего ж ты встал столбом⁈

И бросилась бежать!

Хельги хохотнул, глядя на проворную Раску, да и бросился за ней. То ли ошалел малость, то ли иное что приключилось, но высвистал звонко и крикнул вдогонку окаянной унице:

— Раска, ты обручи мне сотворила⁈ А опояску с Рарогом⁈ Обещалась!

— Хельги, нашел время об таком! Будет тебе твое!

Неслись, не разбирая дороги! Хельги видел, как привольно дышала Раска, как улыбалась отрадно и как блестели бедовые ее глаза. С того и сам чуть ополоумел: бежал, будто летел. Чуял, что живь его перевернулась, что темень, какую носил в сердце десяток зим, отступила, окрасила явь нарядно.

— Ньял, друже, прости, — шептал себе под нос. — Не отдам ее тебе. Ужом извернусь, но не отпущу.

Глава 16

— Руку-то дай, придержу. Снесет течением, где искать потом? — Хельги протянул ладонь унице, повел в воду: вышли к протоке по темени, осилили путь.

— Так не ищи, — улыбалась окаянная: очи блесткие, губы манкие.

— Эва как! Пока не разочтешься со мной, рядом будешь. А там уж погляжу, отпускать тебя, нет ли, — Тихий потешничал, но отвести глаз от уницы не мог.