Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 55

— Только жива будь, ясноглазая. О большем не прошу и не мыслю. Только жива будь, — шептал, глядя на широкое полотно реки.

К закату показались вдали ладьи: Хельги увидел первым, заметался!

— Ярун! — крикнул ближника. — Сделаешь, как уговаривались. Как хочешь изворачивайся, но задержи посольство. Дураком прикинься, полоумным, а времени мне дай. Потом гребите что есть сил, уводите за собой цареградцев. Остановят, не противься. Зови на ладью, пускай ищут, пускай все вверх дном перевернут, но удержи их сколь сможешь.

— Хельги, не тревожься, все сделаю, — ближник положил руку на плечо Тихого, да сжал крепенько. — Прости, не углядел я. Через меня Раску увезли.

— Не твоя вина, моя. Если б ты не приметил чернобрового, так и вовсе не знали, куда она подевалась. Ярун, благо тебе, — Хельги обнял ближника, а послед скинул рубаху, снял поршни и заткнул их за опояску.

Меч в ножнах привязал покрепче, ножик повесил на пояс, топорик не забыл. Стянул туже косицу и устроился у борта, выжидая.

Поравнялись с посольской ладьей, встали близко, да принялись за разговоры. Ярун кричал громче всех: тряс шкурками беличьими, купцом прикидывался, сулил уступить в цене. Цареградцы гнали его, руками махали. Алексей же, какого увидал Хельги, недобро хмурился, вслед за ним — и чернобровый Арефа. Вои новгородские встали поодаль, глядели со своей ладьи сторожко. Если и признали Яруна, то никак его не выдали, молчали, но мечей из рук не выпускали.

Хельги дождался, пока гомон перекинется в хохот и громкий крик, да и бросился в реку. Проплыл тихо, высунул голову уж у борта царегородцев и достал топорик. Взмахнул, уцепился острием, подтянулся и через миг уж стоял на вражьей ладье. Оглядываться особо не стал, увидал шалаш и метнулся к нему.

Едва отогнул полог, понял — добрался. Уница лежала на шкурах: руки-ноги связаны, рот — тоже, волоса разметаны.

Хельги знал, что всякий миг дорог, но замер, застыл. Глядел на тонкие руки, на округлые локотки, каких не скрывали рукава рубахи. С того злость его унялась, отрадой повеяло, да не к месту и не ко времени.

— Раска, — прошептал едва слышно, — тихо, не шуми.

И подался к унице.

Она затрепыхалась, глаза распахнула. Дернулась было к нему,да путы помешали. С того Хельги заторопился, бросился развязывать. Как снял с личика полотно тугое, так и услыхал ее шепот тревожный:

— Олежка, миленький, беги. Посекут тебя. Куда ж ты полез, глупый.

Тихому бы торопиться, да снова замер, обомлев. Все разуметь не мог, почто о нем тревожится, когда сама в беде.

— Тихо, тихо, — уговаривал. — Не бойся ничего.

Разрезал веревицы, да в тот же миг почуял ее теплые руки на своих плечах: обняла крепко, приникла.

— Олежка, хороший мой, да что ж ты, — слезу пустила. — Зачем явился? Погибель свою искать? Беги, пока не заметили.

Хельги и сам обнял уницу, едва не задохнулся от радости и от дурмана, каким от нее повеяло. Запустил руки в теплые ее волоса да затих, позабыв обо всем.

Через малое время опамятовел:

— Послушай, послушай меня, Раска, — Хельги обнял ее личико ладонями. — Вижу, что силой держат, знаю, что увезли тебя против воли. Но Алексей тебе дед, кровь родная. Богатый, важный. В дом к себе везет, а там, чай, живь иная. Будешь княгиней ходить.

Говорить-то говорил, да будто сам себя и душил, наступал на сердце.