Голос Кьертании - Яна Летт Страница 253

Быстро же он сдался! С другой стороны, Омилия могла только предполагать, чем именно на него надавили. Может быть, угрожая ей?

В обычных обстоятельствах ей приятно было бы думать, что отец за неё испугался, но сейчас Омилия не почувствовала ничего.

Мать продала её этой хищной хладнокровной женщине, отдала в обмен на власть. Власть для неё всегда значила много больше, чем она, Омилия, и всё же…

«Мама!»

Мать мертва, погибла в Стуже, отец подписал отречение. Прямо сейчас на трон Кьертании осталось только два претендента.

«Во всяком случае, план твоей матери».

Итак, какая роль уготована ей теперь – и кто перехватил концы нитей, выпавшие из рук Кораделы?

Была ли её мать кукловодом, каким считала себя?

— Что-то твоя служанка задерживается. – Императрица покачала головой. – Может, всё же приказать принести чай? Ты очень бледна, дитя.

— Я хочу поговорить с Маттерсоном, – произнесла Омилия.

— Само собой, – сказала Тиата как о чём-то само собой разумеющемся. – Он ждёт.

Двери за спиной Омилии открылись.

— Я принесла ваши капли, пресветлая госпожа, – сказала Ведела, и голос её был непроницаем.

* * *

Он ждал – со своей обычной мягкой, сочувствующей улыбкой.

— Пресветлая госпожа.

Они встретились в отведённых ему комнатах – по сравнению с покоями Омилии они казались более чем скромными и напоминали помещения для прислуги. Матрас на полу, письменный стол в безукоризненном порядке, деревянные стулья, картины с тонкими веточками, усыпанными розовыми цветами, на белом фоне, сундук для вещей. Сквозь незанавешенное окно в комнату лился свет – обличающий, беспощадный.

— Простите. Я должен был сообщить вам сам, однако императрица…

— Это неважно. – Омилия села на очень жёсткий стул, расправила складки на коленях. – Служитель Маттерсон… как вас зовут на самом деле?

Некоторое время он молча изучал её.

— Если такова ваша воля, мы можем говорить прямо.

— Моя мать погибла, и до сих пор у меня не было возможности её оплакать. У меня нет сил на увёртки и хитрости. Так что ничего другого нам не остаётся.

«Неплохо, неплохо, дорогая дочь. Вот так и держись».

— Я должен выразить соболезнования, Омилия. Я…

— Это ни к чему. Но я хочу знать… – Она больше не смотрела на него – только на собственные до белизны сжатые кулаки. – …Хочу знать, причастны ли вы к тому, что случилось с моей матерью. Вы убили её?

— Нет. Я могу поклясться на незримых святынях, что…

— О, пожалуйста, не клянитесь, – Омилия горько рассмеялась, и этот смех походил на лай, – служитель. Если вы солжёте, когда-нибудь я узнаю. Вы или кто-то другой из ваших…

— Никто из нас, – твёрдо произнёс Маттерсон. – Клянусь вам, пресветлая. Вы вправе не доверять мне. Было бы странно, если бы доверяли. Но я не убивал её. Мы не убивали её. В этом не было нужды. Корадела была нам полезна. Можно сказать, она была нам другом… Но она влияла на происходящее в Кьертании куда меньше, чем ей казалось. Поверьте, Омилия, мы нашли бы способ договориться обо всем… полюбовно.

С усилием она подняла на него взгляд и увидела знакомые синие глаза, полные участия, морщины у глаз, тёплую улыбку.

Всё было ложью.

— Это была Стужа, – сказал Маттерсон тихо. – Чудовищная трагедия… Прорыв в самом сердце дворцового парка. Такое невозможно предвидеть.

«Но как-то – не знаю как – вы предвидели».