Гейне. Двойная игра - Анатолий Леонов Страница 50

— Мы призываем тех, кто хочет с нами говорить. Придите в мирном настроении и дайте нам знак вашего присутствия.

Блюдце на некоторое время замерло и стояло неподвижно, но вдруг сдвинулось с места, указав черной стрелкой на слово «Да».

— Дух! Можете ли вы дать знак своего присутствия?

Блюдце снова остановилось на слове «Да».

— Как вас зовут?

Блюдце опять двинулось по кругу, но на этот раз скорость его вращения увеличилась. Контактеры едва поспевали за ним и растерянно переглядывались между собой. Неожиданно из-за ширмы донесся высокий, слегка дребезжащий мужской голос:

— Ты знаешь меня. Я — Распутин!

Глаза Воскобойниковой округлились, словно готовы были выскочить из глазниц. Губы задрожали. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

— Отец! Это правда ты?

Из-за ширмы послышалась грубая ругань.

— Дура баба. Я это! Сколь говорить еще?

Воскобойникова растерянно переглянулась с остальными участниками и осторожно спросила, не отводя глаз от блюдца:

— Григорий Ефимович, можешь ли ты рассказать, что ждет нас впереди?

Блюдце «молчало», оставаясь неподвижным, зато из-за ширмы вновь донеслось ворчливое:

— Это кого — вас? Очень много умных развелось, а веры-то нет! Перемена центра из мира Земли в мир эфира заставила меня многое понять в связях между мирами. Тяжела была та задача, которую возложил на меня Отец Создатель, да, не всегда приходит человек в тело для исполнения Его велений в полном вооружении своих знаний.

— Скажи, что нужно сделать для спасения? — не выдержала Воскобойникова.

— Это просто. Надо взять мой крест на свои плечи…

* * *

Из-за ширмы послышался ехидный, каркающий смешок. Сидоров осторожно дернул завороженно застывшего Демьянова за рукав пиджака и прошептал на ухо:

— Кажется, Григорий Ефимович за двадцать с лишним лет пребывания на том свете закончил теософский факультет университета! Пойдемте, Садовской ждет.

Он кивнул в сторону желчного старика в инвалидной коляске, держащегося в стороне от собравшихся и внимательно смотревшего на них. Демьянов с волнением на лице подошел к Садовскому. Поэт встретил его с любезной, но холодной улыбкой.

— Борис Александрович, — произнес Сидоров, указывая рукой на молодого человека, — позвольте представить Александра Демьянова. Я говорил вам о нем третьего дня.

— Как же, помню. Рад знакомству, молодой человек! Дом поэта всегда открыт для новых друзей, даже если мой дом — лачуга, подобная этой!

Демьянов с благодарностью пожал поэту протянутую руку:

— Борис Александрович, я ваш давний и преданный поклонник!

Садовской невесело усмехнулся:

— Вот как? Неужели молодежь еще помнит меня?

Демьянов протестующе замахал руками и с чувством продекламировал:

— Екатерину пел Державин,

И Александра Карамзин,

Стихами Пушкина был славен

Безумца Павла грозный сын.

И в годы, пышные расцветом

Самодержавных олеандр,

Воспеты Тютчевым и Фетом

Второй и Третий Александр.

Лишь пред тобой немели лиры

И замирал хвалебный строй,

Невольник трона, раб порфиры,

Несчастный Николай Второй!

Лицо Садовского прояснилось, и на глазах выступили слезы сентиментального удовольствия. Он выглядел сомлевшим и расслабленным. Очевидно, что этот неожиданный экспромт молодого человека растопил ледок недоверия в сердце старого поэта.

— Вы хорошо декламируете. Вижу истинного дворянина и убежденного монархиста. Знаете, вы похожи на свою матушку!