Тайна последней ночи - Тошика Масаки Страница 15

— Как ты вообще можешь идти…

Она не смотрела на дочь. Поэтому Сара решила, что ослышалась. Очень хотела в это верить.

Она молча повернулась спиной, помедлила и тихо сказала:

— Я пошла.

Двери закрылись.

Слова, которые Сара хотела бросить матери, застряли в горле.

«Ты вообще заметила, что я не пошла на церемонию поступления? Что так и не надела новый костюм? Что ни разу не воспользовалась помадой от „Шанель“?»

Все – о себе. И притом о пустяках. Саре стало стыдно за то, что именно эти мысли первыми всплыли в голове.

Она осознавала: в ней живет тихое, едва заметное разочарование. Оттого, что кольца от «Тиффани», скорее всего, уже не будет. Это чувство – ни большое, ни острое – всплывало внезапно, как мыльный пузырь. И все же думать об этом, когда прошло всего десять дней со смерти Тайки, казалось в высшей степени подлым.

Родные и друзья часто говорили, что Сара добрая. Она и сама считала себя добрее большинства людей. Но, возможно, это было неправдой. По-настоящему добрый человек не думает о кольцах, когда умирает младший брат. Возможно, он даже не смог бы пойти в университет от потрясения.

Сара накинула на плечо сумку – и в этот момент услышала плач матери. Крики, почти вопли.

Мать по нескольку раз в день внезапно начинала рыдать или выкрикивать имя Тайки снова и снова. Это было уже не отсутствие самоконтроля – скорее, она полностью отказалась от него.

Сара приоткрыла только что закрытую дверь.

Мать скинула одеяло и лежала, уткнувшись лицом в матрас, колотя по нему сжатыми кулаками и дергая ногами. Она выла и стонала, повторяла имя сына и какую-то бессвязную чушь. Ею владели чувства, рвущиеся изнутри. Казалось, вместе с разумом исчезла и личность. Никогда прежде Сара не видела взрослого, который так, без остатка, отдавался страданию.

Внутри нее что-то щелкнуло.

Ее сердце словно замерзло, утонуло и одновременно пробудилось – все это слилось в одно короткое ощущение холода.

Каждый раз, видя, как мать кричит и плачет, Сара странным образом становилась спокойной. Будто у нее самой отняли право горевать.

Подошвы ног матери, обращенные к Саре, были белыми; края пяток пересохли. Она дергала ногами, как капризный ребенок, но звук ударов о постель был глухим, пустым, совершенно несоразмерным интенсивности действия.

Постепенно возникло чувство, будто она смотрит на малознакомого человека издалека. Как будто в попытке спастись от собственной черствости, Сара закрыла двери и направилась к выходу.

Она приоткрыла входную дверь и огляделась. Никого.

Журналисты дежурили у дома всего три-четыре дня. По словам бабушки, примерно столько же новостные программы мусолили историю Тайки. И все же Саре казалось, что откуда-то в нее вот-вот полетят стрелы журналистских диктофонов, а из окон соседних домов примутся следить холодные глаза.

Она шла, опустив голову и глядя себе под ноги. Ей казалось, что этим она предает Тайки. У Сары не было ни смелости, ни жара в груди, чтобы, как мать, поднять лицо и сказать: «Он не сделал ничего плохого, мы ни в чем не виноваты».

Потому что она не горевала от всего сердца? Потому что думала только о себе?

Сара больше не понимала, что именно чувствует.

Распределение закончилось, и девушку накрыла настолько мощная волна усталости, что она была готова свалиться с ног.