Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 76

— А это очень легко, — варяг широко улыбнулся. — Я его убью.

— И она от счастья на грудь тебе кинется? Это ты хорошо придумал. А сулился воли ей дать. Такая она, воля твоя? Убить, да к рукам прибрать? Нет, друже, не выйдет по твоему.

— А что бы ты сделал? — хмельной варяг качнулся ближе к Тихому.

— Так я тебе и сказал. Ты спроси еще, как лучше к ней свататься. Нашел у кого, — Хельги пнул друга в бок, мол, отлезь.

— Я пойду к красивой Раске утром, все рассажу ей и заберу с собой. Ты должен знать об этом.

— Ньял, с чего ты к ней прилип-то? Ужель девиц мало? — Хельги злобу унимал, слушая варяга.

— Я очень много думал об этом и понял, что Раска может жить везде. У нее нет корней, а это настоящая свобода.

— Да ну, — Хельги подкинулся. — Как так-то? Она дом взяла, осела. Радуется!

Высказал и понял — прав варяг. Вспомнил, как счастливилась Раска на отмели, как бежала по лесу, как смеялась отрадно. Будто услыхал слова ее: «Ни крыши, ни очага, а довольна». С того и озлобился, затосковал.

— Вижу, ты тоже понял, — насупился и Ньял. — Я не умею сидеть дома, я люблю вольный ветер, высокие волны и новые места. Она будет счастлива со мной.

Тихий вскочил с лавки, заметался по клети:

— Не пущу, — только и сказал.

— Пусть она сама выберет, — Ньял улегся на лавку и натянул на себя теплую шкуру. — Я буду молчать сейчас, иначе мы поссоримся.

Хельги пометался еще малое время, хотел взвыть, да не стал: разумел, что злоба лишь помеха. Послед ухватил канопку, опрокинул в себя медовуху и повалился спать.

Время спустя, проговорил тихо:

— Ньял, в Лихачах тише будь. Говорят, туда подался Буеслав Петел с ватагой. С кнорра не сходи, расторгуешься и поворачивай. Человека оставь на берегу, ежели что, пусть ко мне летит вборзе, я десятки соберу и на выручку двинусь. Слышишь, нет ли?

— Слышу, друг. И сделаю, как ты сказал. Хочу, чтобы знал, я всегда верил тебе и буду верить во всем, кроме Раски.

Послед замолчали и уснули вмиг; видно, прав был варяг, когда просил не судить пойло до той поры, пока оно не выпито.

УтроХельги встретил недобро: в голове гудело, в груди — жгло. Оглянулся на лавку, где ночевал Ньял, но его не увидал.

— Ах ты лешак проворный! — подскочил и бросился во двор.

На пути ему попалась Малуша с чистой рубахой.

— Отдай! — прокричал и выхватил из рук удивленной бабы одежку.

На подворье кинулся к бочке с водой, опустил в нее голову, побултыхался и заторопился вон. В воротах уже натянул на себя чистого, опоясался, как смог, да и бегом к дому Раски.

Ломился, не разбирая дороги, а добежал до ее забора, схоронился в кустах: увидел Ньяла, а рядом с ним ее, окаянную.

Варяг, склонясь к унице, говорил, да торопливо так, сердечно, она ж в ответ ни слова не кинула, лишь голову опустила, будто винилась. Хельги едва из поршней не выпрыгнул, увидав, как Ньял потянулся обнять ясноглазую. Раска отступила и не далась в руки северянину, с того Тихий остался стоять, еще и улыбнулся злорадно.

Жаль рано обрадовался! Ньял засмеялся, дернул Раску за косу, а она, в ответ заулыбалась, да так красиво, что у Хельги от злости за ушами хрустнуло. Глядел, как варяг брови высоко выгнул, дитятей притворился, а уница подалась к нему и обняла сама!

Тихий уж собрался сунуть в морду Ньялу, да угомонился, разумев, что прощаются. Дождался, когда северянин уйдет, хотел пойти и удавить окаянную уницу, но себя удержал: уж больно счастливой виделась Раска.