Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 71

В тот миг почудилось Раске, что гром грянул! Она поморгала, послед прижала руки к груди и качнулась к Яруну:

— Какая плеть? Ты чего сказал-то, не пойму? И топор приплел.

— Вон как, — парень почесал макушку. — Ты ж Хельги сызмальства знаешь, чай, обсказал про себя. Он же из Шелепов. А Ньяла прозвали — Лабрис.

— Ну? И чего? При чем тут плеть с топором? Да говори ты! — топала ногой в нетерпении.

— Так вятичи плеть шелепом называют, а варяги топор — лабрисом. Чудная ты, — смеялся Ярун. — Я тебе об чем говорю-то, о том что привабила* парней. Спорят из-за тебя.

— Какие вятичи? —лепетала.

— Так пращуры Хельги из болот*.

После тех слов Раска и вовсе разум обронила; пошла, будто слепица, едва не треснулась лбом о забор, какой попался на пути.

— Эх ты, — Ярун подскочил, взял за рукав. — Что с тобой? Отвести до дома?

— Сама я, спаси бо, — и ушла, оставив парня посреди дороги.

Как до подворья добралась — не помнила, все думала про плеть, про топор и про Яруновы слова. Верить в то не хотела, не могла:

— Закусились они, как же. Чай, девок-то получше меня видали. Зачем им вдова безродная.

— Расушка! — из ворот выскочила Улада: умытая, румяная. — Вернулась! Голубушка моя!

Обняла крепко, обвила руками.

— Уладушка, хорошая моя, — уница прижалась к подруге, будто опоры искала. — Как ты тут? Сыта ли? Не обидели?

— При нас была, — Малуша вышла, встала рядом. — Буянушка с нами ночевал. Ты не тревожься, все справно.

— Благо вам, благо, — Раска слезы не удержала. — Помогли сиротке, не бросили.

— А как же? Хельги сам просил тут побыть. Да и нам с мужем в радость. Уладушка ласковая, добрая. Прикипели к ней, — Малуша и сама прослезилась. — А Хельги-то где?

— Так это, — замялась Раска, зарумянилась, — друга провожает.

— Ньялку? Стало быть, вскоре явится, — Малуша заторопилась. — Буянушка! Домой идем!

Угрюмый мужик показался, оставил топор на крыльце и двинулся к жене.

— Мы тут столбушок поправили, приступки новые сотворили. Буян еще крышу навел над дровницей. Корову-то я отдала, пастух мало берет, по резане всего. Уладушка разочлась. Стадо водят на лужок за причалами, аккурат мимо торга. Ввечеру гонят по улицам, народец разбирает своих.

— Спаси бо, — Раска опомнилась, засуетилась. — Я мигом, погоди, Малуша.

Метнулась в дом, вынула из схрона ногату и обратно:

— Прими за труды. От сердца даю, — и протянула серебрушку доброй бабе.

— Да ну что ты, — отмахивалась.

— Прими, прошу. И приходи к нам запросто так. Всегда рады будем.

Малуша оглянулась на мужа, тот кивнул:

— Справно.

— И тебе благо, — баба взяла деньгу и спрятала за опояску. — Может, тебе еще чего сработать?

— Так и не отвечу сходу. Ежели что, я разочтусь.

С тем и проводила их.

Потом долго обсказывала Уладе про свои мытарства, а та слушала: то плакала, то смеялась, то за щеки хваталась. Так и проговорили до ночи, но и делуспели: постирались, корову подоили, репы напекли и поставили хлеба за утро.

Ночь пала, так улеглись по лавкам: Улада засопела скоро, а к Раске сон не шел. Ворочалась, послед вставала, пила воды студеной и снова ложилась. А потом все наново, все во кругу.

Перед рассветом встала у окна, толкнула ставенки и вдохнула дурмана весеннего: черемуха отцветала, лепестки роняла, будто снежком присыпала. Соловьи выводили песнь дивную, трель отрадную. Промеж того услыхала Раска шепоток за забором: