Имя Твоё - Ася Богданович Страница 65

— Где инженер, отвечающий за главный конвейер?

— Он за запчастями побежал. Сейчас-сейчас будет.

Я медленно поднял взгляд, буравя его насквозь.

— Наверное, он хотел скрыть это от меня?

Еврей опустил взгляд. Этого было достаточно.

Через минуту прибежал инженер — с деталями в руках, запыхавшийся, но старающийся держаться прямо. Все головы повернулись к нему. Он молча подошёл к конвейеру, вскрыл отвёрткой кожух, за которым должен был пульсировать механизм двигателя.

— Ты ведь даже не знаешь, что сломалось, — сказал я негромко.

Он покачал головой, не глядя на меня.

Я приказал охраннику расстрелять его за халатность и сокрытие неисправности на месте. Хлопнул выстрел — и на секунду воцарилась такая тишина, что зазвенело в ушах. Тело глухо стукнулось о бетонный пол.

Двум оставшимся инженерам я дал час на восстановление. Сам сел в углу на продавленный стул и нервно задергал ногой. Время текло — ничего не происходило. Их руки тряслись, детали не слушались, инструменты выскальзывали из потных пальцев, пот заливал глаза, мешая смотреть.

Через сорок минут я вскочил, оттолкнул их и сам полез в механизм. Сбросил мундир, засучил рукава до локтей. Возился долго, с остервенением, но тоже никак не мог понять, на каком этапе произошла поломка. Минуты уходили одна за другой. Конвейер молчал — тяжело, укоряюще. Те двое стояли рядом и боялись даже пошевелиться или громко вздохнуть — только переглядывались исподтишка.

Холодный пот медленно полз по моей спине, заставляя рубашку липнуть к лопаткам. В висках стучала одна мысль: за суточный простой оборудования мне грозил трибунал. Трибунал…

Я решил ненадолго уйти в кабинет — напиться воды, умыться и попытаться прийти в себя. Инженерам велел разбирать дальше. За столом в моём кабинете, по обыкновению склонившись над инструкцией, исписанной формулами, сидел Коэн. Старый, сгорбленный, с жёлтой, пергаментной кожей.

— Главный конвейер стоит, — сказал я, едва переступив порог, и сам удивился своему голосу: хриплому, чужому.

Я смотрел на него, ловя реакцию старого еврея. Моё положение было отчаянным. Я знал: только Коэн способен мне сейчас помочь. Он единственный понимал конвейерную технику лучше всех здешних инженеров, вместе взятых. Но я также знал, что после той порки наши отношения испорчены. Искренне, как раньше, он не бросится мне помогать.

Старик медленно снял очки. Его густые брови, нависавшие над глазами, дрогнули и изогнулись.

— Господин директор, что инженеры говорят? — спросил он спокойно, без единой дрожи в голосе.

— Ничего не говорят. Эти идиоты… Розенберга приказал расстрелять, — сказал я глухо и отвернулся к раковине.

— Розенберга? — Коэн поморщился, будто проглотил что-то горькое. — Он же только что проходил, детали тащил…

— Ты так и будешь здесь сидеть и обсуждать мои приказы, или, может, пойдёшь посмотришь конвейер? — рявкнул я, не оборачиваясь.

Коэн покашлял, прикрыв рот сухой, сморщенной ладонью.

— Но что я могу, герр директор? Я ведь химик, а не инженер. Я в этом ничего не понимаю.

— Коэн, — сказал я, и голос мой вдруг сел до шёпота. — Ты должен быть благодарен, что я не приказал тогда тебя расстрелять. Не в моих правилах проявлять снисхождение, но я к тебе его проявил.

— Что вы, герр Рихтер, — ответил он, и в его голосе послышалась едва уловимая запинка. — Я ужасно благодарен вам, что вы не приказали расстрелять… тогда… меня.