Имя Твоё - Ася Богданович Страница 64

Дениц посмотрел на меня с недоверием:

— Тогда поведай: зачем ты его пристрелил? В упор, как бездомную собаку.

— Кого? — я сделал удивлённое лицо, хотя прекрасно понимал, о ком идёт речь.

— Еврея. Того самого, с носилками.

— Потому что он еврей. — Я резко чиркнул зажигалкой и закурил ещё одну сигарету, чувствуя, как табак горчит на языке. — Разве это не очевидно? Спроси у Маузера — он тебе всё насчёт евреев объяснит.

— Герхард, не стоит сходить с ума, — Дениц понизил голос, оглянувшись на дверь таверны. — Особенно сейчас. Когда пахнет грозой.

— А что, сейчас происходит что-то особенное? — дым горьким клубком подкатил к горлу. — Евреи перестали быть евреями?

— Ты сегодня по городу ездил? — Дениц широким жестом обвёл пространство вокруг, словно указывая на что-то, что я должен был заметить, но не заметил. — Возможно, чем чище будут наши руки сейчас, тем больше шансов…

Я резко прервал его.

— Шансов нет, Дениц. Никаких. Да и не нужны они мне… эти жалкие шансы. Ради чего? — Я с силой стряхнул пепел, и он разлетелся белыми хлопьями по тёмной земле. — Я один на этой земле. Волноваться за свою шкуру? Меня не так воспитывали…

Ветер трепал край его кителя, когда он отступил на шаг, но не отвёл взгляда.

— А почему бы и не поволноваться? — Его глаза скользнули по моим рукавам, будто выискивали невидимые пятна, которые я тщетно пытался стереть. — Знаешь, Герхард… — на его лице зазмеилась кривая, понимающая улыбка. — Похоже, ты в кого-то втюрился.

Я горько рассмеялся, отвёл глаза и тихо произнёс:

— Война проиграна, Дениц. Всё кончено. А ты про какую-то любовь…

— Как известно, она не выбирает место и время, — усмехнулся мой товарищ.

— Неееет… — покачал я головой, чувствуя, как хмель раскачивал мир из стороны в сторону, ткнул пальцем в свою грудь, туда, где под мундиром глухо стучало сердце, и тихо произнёс: — Здесь ничего нет. — Пусто, как в бочках, из которых выпили всё пиво. Всё давно сгорело.

Дениц внимательно посмотрел на меня. Долго, пристально, так, что мне захотелось отвести взгляд, но я не позволил себе этой слабости.

— Похоже, там всё ещё горит, — сказал он тихо. — Да так сильно…

* * *

Утром я принялся готовиться к проверке, хотя в глубине души не верил, что она состоится. Слишком многое в последнее время шло наперекосяк: сводки с фронта делались всё мрачнее, в лагере назревало глухое брожение, а в городе — в самом городе! — мирные жители провожали нас взглядами, в которых сквозило уже не покорное отчаяние, а что-то новое, уверенное. Всё говорило о том, что эта проверка — лишь бутафория, театр, дурной фарс. Но приказ есть приказ. Эту истину вдалбливали нам с первого дня службы, и я не имел права о ней забывать. Даже когда нутро протестовало, когда каждый нерв кричал о бессмысленности происходящего.

В тот день на заводе случилось то, чего я никак не ожидал, — и случилось крайне некстати. Остановился главный конвейер. Это означало простой всего производства: без основной ленты все прочие операции теряли смысл, ведь только здесь, на этой стальной ленте, собирался готовый снаряд.

— Когда заметили поломку? — спросил я с глухим раздражением, ещё стараясь держать себя в руках.

— Сразу как пришли в цех, герр директор. Я давлю, давлю на кнопку, а он… не того… — оправдывался сутулый еврей, комкая слова и не смея поднять глаз.