Имя Твоё - Ася Богданович Страница 60

— Сослали? — с неприкрытым презрением передразнил Маузер и вдруг заговорил громко, на весь барак. — А мы тут с самого начала горбатимся, и ничего! А вы, небось, думаете, это всё ерунда? А это для рейха важнее любого фронта!

Я заметил, как на нас оборачивались.

— Раньше мы по пятьдесят жидов в день уничтожали — и то хорошо, — продолжал красномордый, распаляясь. — А сейчас глянь — сотни горят каждый день! Или они вам, может, нравятся, эти жиды? А, Рихтер?

Я промолчал, решив не доставлять ему удовольствия разумным ответом на неразумные вопросы.

Его слова повисли в воздухе на секунду. А затем из дымной мглы, отделившись от гула, донёсся чей-то пьяный выкрик:

— А Иисус-то был евреем!

Маузера будто хлестнули по лицу. Он взметнулся, его багровое лицо стало пунцовым.

— Иисус не был евреем, дубовая твоя башка! — проревел он, и его голос сорвался на визг. — А даже если и был… Мне-то что с того? Бога нету!

В наступившей тишине, густой от дыма и напряжения, прозвучал мой голос — тихий, но чёткий:

— От того, что ты так думаешь, Бог не перестал существовать.

На мгновение воцарилась тишина. Тягучая, звенящая, неестественная для этого прокуренного вертепа. Все взгляды обратились ко мне — ни единого смешка, лишь недоумение. Кто-то переводил глаза с меня на Маузера и обратно, будто ожидая развязки. А сам разудалый гауптман, казалось, закипал. Его лицо покрылось мелкими каплями пота, лоб и верхняя губа внезапно заблестели в тусклом свете ламп. Он молчал, тяжело дыша, и в этом молчании было что-то почти животное.

Я не сдержал короткого, сухого смешка. Через секунду его подхватили другие. Сначала робко, с оглядкой, но потом смех покатился по казарме, набирая силу, смывая напряжение.

Я устал слушать грубые остроты Маузера — рождённые в солдатской среде и для солдатской среды. Я с облегчением ощутил, как хмель наконец окутал моё сознание тяжёлой, но желанной пеленой. Это сулило долгожданный сон — возможность погрузиться в забытьё, не терзаясь мыслями. Чья-то рука подлила мне ещё, и я, не глядя, опрокинул рюмку одним движением. Огонь прокатился по горлу, и мир стал мягче.

Вскоре с дежурства вернулся Дениц. Он быстро выпил пару рюмок, чтобы «догнать» компанию, и сел рядом. Я чувствовал на себе его взгляд — пристальный, чуткий. Он наблюдал за мной украдкой. Казалось, он ощущал всей кожей моё состояние, эту гнетущую тяжесть на душе, эту боль, которую я так тщательно прятал.

— Герхард…

— Что?

Он наклонился ближе, и его голос упал до сокровенного шёпота, в котором странным образом сочетались суровая солдатская прямота и почти братская участливость.

— Привести тебе какую-нибудь женщину?

Я с трудом приподнял голову, ощущая, как затылок отяжелел от хмеля и усталости. В висках стучало, и каждое слово давалось с усилием.

— Не хочу… — выдохнул я. — Это не поможет, Дениц. Да и противно от всего этого… — Я, пожалуй, пойду.

— Посиди ещё. Я ведь только пришёл.

— Пойду спать. Да и Маузер действует на нервы.

— Его можно утихомирить, — в голосе Деница послышалась суровая готовность защищать меня как друга.

— Не стоит. Пусть продолжает свой балаган. Офицерам, кажется, это по душе. — Я помолчал, собираясь с мыслями. — Знаешь, Дениц… — я медленно поднял глаза на своего собеседника, чувствуя, как слова рождались где-то в самой глубине. — Я вот всё думаю: эта система… она ж не ломает нас.