Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 50

— Ой, Щур меня! Берегиня*! Отчего Уладой прикидываешься, почто мучаешь сироту⁈

— Не мучаю, сберегаю, — ухмыльнулась нежить. — Теперь и тебя беречь стану. Скажешь, не рада?

— А чего меня беречь? Я и сама не бессильная, — Раска говорила тихо, опасаясь рассердить нежданную гостью.

— Не скажи, красавица. Тебе поболе Улады надобно. Она простая, ласковая, умом легкая, чуть ведунья. Ее беречь просто, всего-то и надо, что отваживать лихих людей да подманивать хороших. С тобой тяжко. Ты сама себе наказание.

— Это как так? — Раска от любопытства позабыла, что с нежитью говорит, пусть и светлой, но из нави.

— А так, — берегиня подошла близко, встала вровень с уницей, да пригладила ей волоса надо лбом. — Примечаешь только дурное, а хорошее упускаешь. С того и беды к тебе липнут, как репьи к псице. Плохое изживать надо, из себя выталкивать, да радости не бояться. Раска, помни про плеть. В том твое спасение.

— Скажи, светлая, отчего ты к Уладе прилипла? И что за плеть такая? Мне под кнут встать, так что ль? — уница страх и вовсе утратила, разглядывала Уладу-берегиню.

— Она тебе про сестрицу Ладу сказывала? Так я она и есть. Стрелой меня посекло во время бунта, я и перекинулась. Близные* мы с Уладой, так в ком же мне быть, ежели не в своей половинке?

— Батюшка Род! И как я не додумалась, Лада ведь*! — уница всплеснула руками.

Берегиня нахмурилась и обернулась к оконцу, прислушиваясь. Миг спустя, улыбнулась и вновь поглядела на Раску:

— Что бы с тобой не случилось нынче, норов смири, слушайся, не ругайся, прикидывайся покорной. Все тебе на благо пойдет, да вывернется так, что явь твоя отрадной станет. Помни про плеть! — берегиня взором полыхнула.

А через миг услыхала Раска звонкий Уладин голосок:

— Ося! Ося к нам пришел! — рыжуха кинулась к двери, да зацепилась подолом о край лавки, едва не рухнула.

— Улада, вот опять! Куда ты бежишь! Постой, расшибешься! — Раска страх свой спрятала, не пожелала пугать рыжую.

— Здравы будьте! — Осьма, улыбаясь широко, ступил в домину, приветил хозяев.

— Ося, и ты здрав будь, — Улада подскочила к парню, подняла к нему конопатуюмордашку.

— Рыжуха, все скачешь? На-ка, пряник тебе сторговал. Угощайся, — вой дернул несчастливую за пушистую косу.

— Спаси бо, — Улада взяла гостинец и пошла к лавке, там уж и затихла, будто с пряником в гляделки играла.

— Раска, нынче ладьи пришли. Хельги вернулся. Видал его у дружинной избы, ответ держал перед сотником. Послед шепнул мне, что долгополый утресь уплыл, вот то и велел тебе передать? Ты разумеешь чего это?

— Разумею, Осьма, — уница кивнула, улыбку спрятала: радовалась, что Хельги вернулся, а посол — уехал и об ней позабыл.

— А чего опасались-то? — рыжий пучил глаза, любопытствуя.

— Оська, зачем меня пытаешь? Хельги спроси. Он ведь порешил не обсказывать, — хохотнула Раска. — Ты киселя будешь, нет ли?

— Благо тебе, пойду домой. Теперь Хельги придет стеречь.

— Зачем это? — Раска и обрадовалась, и испугалась.

— Сказал, чует, что так надобно. Чего смотришь? У Тихого чуйка знаешь какая? Ух, какая!

Рыжий махнул рукой и подался из домка, оставил Раску раздумывать, шептать:

— Плети отведать? Велес Премудрый, какими путями ведешь меня? Чего хочешь? Быть мне битой?

Сама с собою говорила, а дело творила. В мису нарядную кинула рассыпчатой каши, уложила поверх печеной репки, поставила на лавку и прикрыла шитым рушником: покормила берегиню, положила требу, какая завсегда ей отрадна.