Черный Лотос. Воскрешенный любовью - Иман Кальби Страница 44

Отец Фаиза…

И что-то подсказывает мне, что он тут не для того, чтобы забрать в свой дом новоявленную невесту сына…

— Непокорная… Строптивая… Слишком умная…– бормочет он, недобро усмехаясь,– я не позволю тебе отравить плоть моего сына, русская шлюха…

— Отпустите меня… Пожалуйста… Мне не нужен ваш сын. У меня есть мужчина… Я уеду…

— С чего ты решила, что нужна своему мужчине после того, как побывала тут? Он уехал- спешу тебя обрадовать. Мои люди сообщили, что вчера самолет Черного улетел из Египта… И он на борту. С какой-то женщиной. Видимо, снял в том же отеле. Недолго горевал по такой ненужной шармуте, как ты…

Внутри все обрывается. Последняя ниточка рвется…

— У меня есть мама… отчим… Они важные люди на атомной стройке…

— И потому мне вдвое невыгодно, чтобы ты выбралась отсюда и болтала своим длинным языком,– снова усмехается он,– я нашел для тебя гораздо более выгодное мне и полезное для тебя применение, Александра…

Я нервно сглотнула.

Ничего хорошего его слова не сулили.

— Тебя выставят на торги и продадут, Гамиля… По мне в тебе нет ничего привлекательного- кожа да кости, еще и брюнетка. Была бы ты сочная блондинка, я бы оставил тебя себе для развлечения, а так… Может быть и найдется какой-то такой же глупец среди молодых, как мой сын, потерявший из-за тебя покой… Если нет, пойдешь в бордель в Себху – они традиционно гостеприимны ко всем, кто гонит товары через их территорию. И да, для того «формата гостеприимства», который нужен, ты сгодишься. Только знай- будешь много болтать- тебе вырвут язык, а попытаешься бежать- отрежут ноги. И это не шутка. Так там всегда поступают со строптивыми рабынями! По сути, они будут отрезать тебе все, что можно, кроме одного органа. А его жизнеспособность возможна даже тогда, когда отрезано все остальное кроме туловища и головы…

Его гадкий смех еще долго звучал у меня в голове.

Еще никогда земля Египта не была ко мне так враждебна…

Глава 20

Песок был повсюду. Он скрипел под босыми ступнями, забивался в волосы, в рот, в глаза. Сухой ветер пустыни рвал на куски остатки влаги в теле, обжигал кожу, словно невидимая плеть. Солнце клонилось к закату, но даже его уход не приносил прохлады – только тьму и страх. Унылая, бессмысленная серо-желтая пустота до горизонта. Как море, только мертвое. Каждое его дыхание – тяжелое, жгучее – словно пыталось выжечь легкие изнутри. Пустыня не просто была здесь – она была везде, в каждой поре кожи, в каждой капле пота, в каждом ударе сердца.

Здание борделя выросло из песка, как мрачная язва: низкое, вытянутое, из обожженной глины, с резными дверями, где каждая узорная щель будто подглядывала за тобой. Это был мираж из кошмаров – обветренный временем, грехами властителей и отчаянием невольников. Мираж не рассыпался, наоборот, чем ближе, тем более он был реален и уродлив. Стены в трещинах, створки, покрытые патиной, были испещрены символами, словно они могли шептать заклятия.

Внутри – сухой, тяжелый воздух. Густой, как клей. Красные и золотые ткани, некогда роскошные, теперь висели изорванными, выцветшими полотнищами. Масляные лампы на стенах давали грязный, колышущийся свет. Пахло так, что подступала тошнота: смесь прелого сандала, мужского пота, прокисшего вина и чего-то металлического… слишком узнаваемого – запаха крови.