Имя Твоё - Ася Богданович Страница 136

Детальный допрос начался с эпизода в Гнединке. Обвинитель не просто задавал вопросы. Он зачитывал показания, потом передавал бумаги переводчику, и она зачитывала их ещё раз на немецком.

— Вот выдержка из акта Чрезвычайной государственной комиссии СССР по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков от 15 ноября 1942 года. «...В сарае усадьбы колхоза им. Кирова обнаружены тела 38 человек, в том числе 6 детей в возрасте от 3 до 12 лет. Смерть наступила в результате удушения дымом». Подписи: председатель сельсовета, врач, три местных жителя. Вы подтверждаете, что ваша часть действовала в этом районе в указанный период?

— Подтверждаю. Мы проводили операцию против партизан.

— Операцию? — Прокурор сделал театральную паузу, неторопливо погладив свои аккуратно подстриженные усы, и обвёл взглядом зал, будто приглашая зрителей оценить абсурд только что услышанного. Затем снова повернулся ко мне, впившись глазами. — Скажите, подсудимый, трёхлетние дети могли представлять собой угрозу для вашей боеспособной части?

В зале прошелестело возмущение — негромкое, сдавленное, похожее на вздох толпы, которая с трудом сдерживает себя. Кто-то на задних скамьях нервно кашлянул, кто-то заскрипел стулом. Я заметил, как переводчик опустила глаза и плотнее сжала губы.

— Сомневаюсь, что даже трёхлетние РУССКИЕ дети могли представлять для нас какую-либо угрозу, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Но деревня поддерживала партизан. Укрывала их. Поставляла продовольствие. Это делало всех её жителей соучастниками. Мы действовали по принципу коллективной ответственности. Это было стандартной практикой антипартизанской борьбы, утверждённой в директивах Верховного командования.

Мой ответ был переведён. Судьи что-то записывали — карандаши ровно шуршали по бумаге, не умолкая ни на секунду. Председатель поднял на меня глаза и посмотрел долгим, тяжёлым взглядом, будто пытался разглядеть что-то за моими словами, за моей выправкой, за самим номером «39» на груди.

Затем перешли к периоду работы на заводе. Прокурор зачитал показания двух бывших узников. Фамилии, номера лагерных личных дел, даты. Их слова звучали чужими — искажёнными, переломленными сначала через перевод с русского на английский, потом с английского на немецкий, а возможно, и через нужды следствия. Но суть оставалась до боли знакомой: голод, холод, издевательства охраны, смерти от истощения.

— Вы отрицаете, что на заводе, располагавшемся на территории лагеря «Гинке», использовался труд заключённых?

— Не отрицаю. Это была санкционированная государством практика использования рабочей силы.

— А личный расстрел вами рабочего цеха в ноябре 1944 года за «умышленную порчу продукции»? — прокурор выделил голосом каждое слово. — Вы отрицаете этот факт?

— Саботаж на военном производстве в условиях тотальной войны является диверсией. Наказание должно было быть немедленным и показательным для остальных. Это обеспечивало дисциплину и выполнение плана.

Прокурор на мгновение замер, затем полез в папку и извлёк лист бумаги — пожелтевший, с выцветшими чернилами, знакомый до каждой помарки.

— Это ваша подпись? — спросил он, в его голосе прорвалось сдерживаемое торжество.

Мне подали документ о селекции. Тот самый. Единственный, который я тогда подписал у Гаудера. Я узнал его сразу, хотя прошли месяцы, целая жизнь.