Имя Твоё - Ася Богданович Страница 135

А рядом со мной, всего в двух шагах, сидел переводчик. Молодая женщина в очках с тонкой металлической оправой, с модной химической завивкой на голове. Она старательно прижимала к коленям блокнот и иногда поднимала на меня глаза. Было в этой близости что-то невыносимо унизительное. Не в том, что она женщина, а в том, что я — бывший офицер, солдат, ещё недавно командовавший людьми, — теперь полностью зависел от неё. От того, насколько точно она передаст мои фразы. От того, каким тоном их произнесёт.

Процедура началась. Голос судьи — громкий, металлический, лишённый всякой интонации — заполнил весь зал, отражаясь от высоких потолков и гасясь в тёмных углах. Казалось, сам воздух задрожал от этой официальной, неотвратимой силы.

— Назовите ваше полное имя, — произнёс председатель суда, посмотрев на меня.

Переводчик переводил последовательно, фраза за фразой. Мы должны были терпеливо дожидаться перевода, даже если понимали сказанное по-английски. Таков был порядок.

— Герхард Фридрих Вильгельм Рихтер, — ответил я.

Переводчик ровным, механическим голосом повторил мою фамилию по буквам.

— Сколько вам лет?

— Тридцать четыре.

— Ваша национальность?

— Немец.

— Где вы проживали до войны?

— В Берлине.

Судья сделал короткую пометку в своём блокноте, опустив голову, и продолжил:

— К каким войскам вы относились и с какого года?

— Сухопутные войска вермахта, с 1939 года.

Затем слово взял обвинитель. Американец, который говорил так, будто у него во рту и вправду была горячая картошка, — та самая манера, о которой среди пленных ходили насмешливые легенды. Глотая окончания, растягивая гласные и проглатывая согласные, он излагал обвинение с таким видом, будто сам язык был ему в тягость. Мне тогда показалось, что это не просто акцент, а настоящее пренебрежение к собственной речи.

Он перечислял деревни, названия которых я уже плохо помнил, перевирал их на чужой лад: Гнединка, Озеряны, Вершина. Цифры падали одна за другой — 64, 38, 42. «Мирные граждане», «зверски замучены», «расстреляны»…

Я смотрел на свои ладони, сложенные на коленях. Старая, потрескавшаяся кожа, грязь под ногтями, въевшаяся так, что уже не отмыть. Иногда я поднимал глаза на переводчика — она сидела неподвижно, лишь её губы шевелились, перекладывая тяжёлые мучительные фразы на мой родной язык.

После того как обвинительное заключение было зачитано до конца, председатель суда поднял глаза на меня и задал формальные, давно заготовленные вопросы.

— Подсудимый, вы признаёте себя виновным?

Я выждал, пока переводчик закончит. Затем, стараясь говорить спокойно, уточнил:

— В чём именно?

Переводчик перевёл. В зале на мгновение стало тише. Председатель, чуть наклонив голову, повторил, выделяя каждое слово:

— В предъявленных вам преступлениях, изложенных в обвинительном заключении.

— Я выполнял приказы командования в условиях военного времени, — переводчик бегло перекладывал сказанное мной на английский. — Своими действиями я способствовал ведению войны моей страной. Я осознаю всю тяжесть содеянного, но виновным себя не считаю.

Тишина стала гуще. Ни возмущения, ни ропота. Только камера чуть слышно жужжала где-то справа, фиксируя каждое моё слово для будущей хроники. Я перевёл дыхание и заметил, как переводчик на мгновение задержал на мне взгляд — без осуждения, без сочувствия, скорее с холодным любопытством. Судья что-то пометил в своих бумагах. Процесс продолжался.