Докторша. Тяжелый случай - Наталья Шнейдер Страница 80

— Молодость — недостаток, который быстро проходит, вам ли этого не знать, — откликнулась я. — К счастью, на смену ей приходит здравый смысл. Надеюсь, когда он заглянет ко мне, задержится так же надолго, как и у вас.

Она едва заметно приподняла бровь: не ожидала. Разумеется. В картине мира прежней Анны все, кто старше тридцати, числились живописными руинами, не стоящими вежливой беседы.

— Поживем — увидим, — сухо, без улыбки отозвалась Арсеньева, явно пересматривая свои планы на атаку.

— Разумеется, — кивнула я.

Тихон поставил передо мной тарелку с консоме — прозрачным, с янтарными кругами жира. От тарелки поднимался пар, распространяя умопомрачительный запах. Желудок тут же потребовал, чтобы в него немедленно влили все содержимое тарелки. Но пришлось стиснуть зубы и взять ложку правильно. Есть медленно, изящно, поддерживая беседу. Изо всех сил делая вид, что рука дрожит не от звериного, проснувшегося после болезни голода, а исключительно от светской томности.

— Князь, — Андрей обратился к Белозерскому тем спокойным тоном, каким вел все светские разговоры, — как вы находите наш город?

— Нашел его с трудом. — Белозерский чуть улыбнулся. — Ямщик уверял, что дорога здесь единственная и ведет прямиком к дому губернатора. Но мы умудрились застрять в сугробе где-то посреди скотного двора, а потом трижды заблудиться, прежде чем выехали к заставе. Видимо, пути к власти в провинции более извилисты, чем в Петербурге. В этом есть что-то метафизическое.

Отец Павел негромко хмыкнул.

— Промысел Божий, князь. Не более того.

— Ну вот, а я-то грешил на ямщика.

Петр Семенович хохотнул. Анастасия Федоровна улыбнулась широко, радостно, как ребенок, которому показали фокус. Градов не улыбнулся вовсе.

— И все же вы добрались, — сказала я. — А значит, ямщик не так плох.

— Или я не так требователен. — Белозерский повернулся ко мне. Глаза у него оказались внимательные, ледяного голубого оттенка — и посмотрел он на меня чуть дольше, чем положено правилами приличия. — В Петербурге привыкаешь к определенному уровню неудобств. После тамошних мостовых ваши дороги — просто увеселительная прогулка.

Хорош. Из той породы мужчин, перед которыми женщины теряют волю и рассудок с первого взгляда. Но стоит ему открыть рот — чары рассеиваются. Под безупречными манерами скрывается язвительная едкость чужака, которому до смерти осточертело наше захолустье, но он почему-то остается здесь.

— Так вы надолго к нам, князь? — Арсеньева спросила это так, словно интересовалась погодой. Но я заметила, как она чуть подалась вперед — едва, на четверть дюйма.

— Как Бог положит, Елизавета Михайловна. У меня здесь дом тетушки, Марии Алексеевны. Она просила присмотреть за хозяйством в ее отсутствие.

Присмотреть за хозяйством. Из Петербурга. Как мило. Мария Алексеевна Белозерская, если память предшественницы не врала, была дамой вполне состоятельной и имела управляющего, прекрасно справлявшегося без ее племянников. Значит, у князя свои причины торчать в нашем захолустье. Либо он от чего-то бежит, либо к чему-то подбирается. Возможно, и то и другое.

— Марья Алексеевна — единственная из моих родственниц, кто пишет мне письма длиннее трех строк. Я в неоплатном долгу.

— Переписка с родственниками — лучшая из добродетелей, — вставил отец Павел. — Жаль, не всякому дано ее оценить.