Между нами лёд - Лиана Райт Страница 69

Чернила дрогнули у кончика пера.

Если не написать сейчас, подумала я, то через час, через полдня, к вечеру я уже не смогу.

Потому что к вечеру он снова посмотрит на меня так, как умеет только он.

Скажет одно тихое слово. Протянет руку. Устанет, замерзнет, усмехнется, велит остаться — и всё, что сейчас кажется отчаянной правильностью, рассыпется в прах.

Нет.

Нужно было успеть до вечера.

До него.

До себя рядом с ним.

Я выдохнула и начала писать.

Заявление получилось коротким.

И от этого — ещё более жестоким.

Я не стала врать на бумаге так же полно, как лгала бы в лицо.

Не писала ни о здоровье, ни о “личных обстоятельствах”, ни о внезапной слабости, ни о неправильности назначения как такового.

Написала только то, что могла позволить себе написать женщина, которая еще хочет сохранить хоть какую-то прямоту в собственной голове:

что после произошедшего между мной и господином архимагом считаю невозможным дальнейшее исполнение обязанностей личного целителя в прежнем виде;

что прошу освободить меня от занимаемой должности и назначить другого специалиста;

что все записи и наблюдения будут переданы в надлежащем порядке.

Бумага терпела это легко.

Вот что было особенно мерзко.

Чернила ложились ровно, как будто не знали, что на самом деле я пишу не о службе, а о собственной любви — слишком поздней, слишком глубокой и слишком жалкой в своей беспомощности.

Бумага вообще всегда терпит больше, чем люди. Можно уложить на нее целую жизнь несколькими сухими строчками, и она не дрогнет.

Я перечитала написанное.

Потом еще раз.

Формально всё было верно. Чисто. Аккуратно. Даже благородно, если смотреть со стороны.

А по сути — это была последняя попытка удержать себя в порядке.

Я положила перо и закрыла глаза.

На мгновение мне почти захотелось смять лист. Разорвать. Бросить в огонь. Подняться наверх, вернуться к нему, сесть рядом, положить лицо ему на грудь и сказать: я не хочу никуда уходить, не хочу быть разумной, не хочу спасать себя от вас, потому что всё уже бесполезно.

Вот только в этой фантазии не было будущего.

Только утро за утром, день за днём, я рядом с ним — с его голосом, руками, болью, привычками, тяжёлым взглядом, с тем тихим мужским вниманием, которое всегда пугает сильнее грубого желания, — и я, уже окончательно переставшая быть кем-либо, кроме женщины, любящей своего пациента. Нет. Не просто пациента. Архимага. Мужчину, которому принадлежит слишком много пространства в мире, чтобы моё маленькое, частное чувство рядом с ним не стало однажды смешным даже мне самой.

Я открыла глаза.

Письмо лежало на столе белое, сухое, безжалостное.

Так и должно было быть.

Иногда единственное, что остаётся женщине после счастья, — это попытаться хотя бы красиво уйти от него раньше, чем оно окончательно разрушит в ней всё приличное.

Я сложила лист пополам.

Потом ещё раз, уже осторожнее.

И почувствовала, как дрогнули пальцы.

Глупо.

Это ведь всего лишь бумага, — сказала я себе. — Всего лишь несколько строк. Всего лишь способ вернуться к порядку, пока ещё можно.

Но тело, кажется, уже знало правду лучше меня.

Никакого порядка больше не будет.

И всё же я встала, взяла заявление и пошла в его кабинет.

* * *

Кабинет был пуст.

Разумеется. Дарен не стал бы ждать меня там, где я слишком легко могла найти в себе остатки решимости. Или, может быть, дело было не в решимости вовсе, а в том, что он и без того уже понял, к чему идёт это утро, и оставил мне пространство для последней, почти жалкой попытки поступить “как следует”.