Между нами лёд - Лиана Райт Страница 68

И в этой паузе я поняла, что он тоже видит достаточно.

Видит мое лицо, мои сжатые пальцы на простыне, мой взгляд, который я никак не могу удержать ровным, мою тихую тоску, от которой даже собственное тело кажется чужим. И это было почти унизительно — быть увиденной им так, после ночи, которая ещё стояла в комнате своим теплом.

— Это было ошибкой? — спросил он наконец.

Вот тут у меня внутри всё оборвалось.

Потому что вопрос был спокойным. Без нажима. Без защиты. И именно это делало его страшнее.

Я могла бы солгать.

Сказать “нет” — и оказаться привязанной к нему ещё крепче, чем теперь.

Сказать “да” — и унизить нас обоих.

Поэтому я выбрала трусость поприличнее.

— Это было ночью, — сказала я. — А теперь наступило утро, милорд.

Дарен долго смотрел на меня. Потом очень тихо ответил:

— Понимаю.

И от этого “понимаю” стало так больно, что мне пришлось отвернуться к окну.

Потому что в нём не было ни злости, ни насмешки, ни попытки всё упростить.

Только слишком взрослая, слишком тяжёлая ясность.

Он уже знал, что я собираюсь сделать.

И, наверное, именно поэтому не пытался остановить меня сразу.

Как только дверь за ним закрылась, я села на край кровати и поняла, что если сейчас позволю себе хоть минуту думать по-настоящему, то уже никуда не уйду.

Поэтому встала.

Такие минуты всегда переживают руками.

Волосы. Вода. Шнуровка. Пуговицы. Бумага. Чернила. Всё, что можно делать достаточно ровно, пока внутри что-то тяжело, медленно и очень тихо рушится.

Я умылась ледяной водой. Не потому что это помогало, а потому что холод хотя бы давал телу простую, понятную задачу: сжаться, собраться, не дрогнуть. Долго расчесывала волосы. Выбрала самое простое платье — тёмное, сухое, почти больничное по своей незаметности. И всё это время слишком ясно чувствовала на себе ночь.

На шее. На запястьях. На внутренней стороне бедра. В губах. В том ленивом, мучительном тепле, которое ещё не ушло из тела до конца и оттого делало каждое движение почти оскорбительным.

Это и было падение.

Не в том смысле, в каком о падении любят говорить люди с богатой моралью и бедной кровью. Нет. Падение было в другом: в том, что я уже не могла поставить между собой и ним ни работу, ни долг, ни здравый смысл.

Всё это осыпалось за одну ночь, и под ним осталась я — женщина, которая любит мужчину, слишком большого для неё во всех возможных смыслах.

Большого не ростом и не именем даже. Хотя и ими тоже. Большого тем, как много места он занял внутри меня. Тем, как от его голоса меня бросает в жар. Тем, как его боль стала моей тихой личной мукой. Тем, как его дом, его вечерний силуэт у окна, его руки над чашкой, его холод, его усталость, его редкая кривая усмешка — всё это успело стать для меня миром куда более значительным, чем следовало бы.

А я? Что я могла поставить рядом?

Девочку, у которой когда-то умерла мать от горячки. Девушку с маленьким резервом. Целителя, которого выбрали не за силу, а за терпение, сдержанность и то, что ей, видите ли, нечего особенно терять. Женщину, которая провела ночь с архимагом — и теперь прекрасно знает: если останется, то уже никогда не сможет смотреть на него тем взглядом, каким должна смотреть врач.

Я подошла к столу, села и долго смотрела на чистый лист.

Что написать?

Что вообще можно написать мужчине, которого любишь так, что это уже почти стыдно, и от которого всё же пытаешься уйти правильно, сухо, достойно, как будто достоинство еще возможно после того, как ночью его руки были у тебя под кожей?