Переезд - Андрей Посняков,Тим Волков Страница 53

— Церкви, Иван Павлович, не мы, большевики, рушим, — ответил тогда Феликс Эдмундович. — Все эти безобразия творит народ! Те самые замордованные мужички мстят за свое унижение, за свои вековые слезы. Раньше ведь что, церковь — придаток госаппарата, и все церковники — на госслужбе. А уж царское государство простой народ ненавидел. Иначе б на революцию не поднялся!

— Но, то ведь раньше, — натирая кий мелом, возразил доктор. — Нынче же церковь — сама по себе! И, кто хочет — пусть верует, я считаю. Ведь так? Кто-то верит в мировую революцию, в коммунизм, а кто-то в Бога. Потому как, если веры нет, то все позволено!

— Говорил уже Владимиру Ильичу, — закатив шар в лузу, Дзержинский довольно хмыкнул. — Обещал вынести это вопрос на ближайшее заседание Совнаркома. Кстати, журнал «Безбожник» я давно просил закрыть.

Вспоминая сейчас этот разговор, Иван Палыч подумал, что неплохо было б напомнить о нем Феликсу… а, может быть, и сразу Ленину. Хотя нет, Владимира Ильича нужно было обрабатывать постепенно. Но, при этом варежку не разевать — иначе Ильича обработает тот же Троцкий, с его жуткими идеями типа трудовых армий. Нет, это ж надо до такого додуматься! Будущий ГУЛАГ не на голом месте родился.

— Я вот помню, как мы с тобой танцевали под Юрия Морфесси, — Аннушка тоже поднялась, встала рядом с мужем. — Здорово было!

— Могли себе позволить, — усмехнулся доктор. — У тебя в школе комната была. А там по вечерам никого кроме сторожа.

— Да, школа… Как там сейчас? Кстати, ты поклон от меня передал?

— Переда-ал, — тебя там помнят… — А здесь да, граммофон так запросто не заведешь, пластинку не поставишь! Коммунальная квартира — соседи. Одно слово — Москва!

Повернувшись, доктор порывисто обнял жену и хитровато прищурился:

— Слушай, а давай прямо сейчас потанцуем!

— С ума сошел! — ахнула Анна Львовна. Впрочем, по глазам видно было — предложение ей понравилось. — У нас же и музыки никакой нет.

— А мы сами споем! Вполголоса… негромко…

— Но… соседи же… — супруга все же опасалась. — Вдруг под дверьми подслушивают? Потом опят донос… Та же Софья Витольдовна. Кстати, ты про нее рассказал?

— Рассказал… Есть в ЧеКа один шустрый молодой человек — Иванов, Валдис, — рассеянно протянул Иван Палыч. — Правда, ему сейчас не до нас — Озолс! Вот на кого все силы брошены.

— Так это ж самоубийство! — Анна вскинула глаза.

— В ЧеКа считают — не все так однозначно. Не все… — доктор вдруг улыбнулся. — Ну, хватит об этом… Что ли, запевай?

— Так — соседи ж…

— А мы — революционное! И пускай себе подслушивают, доносят…

— Вихри враждебные веют над нами… — обняв супругу за талию, негромко затянул Иван Павлович.

Супруга тут же подхватила:

— Темные силы нас злобно гнетут…

— В бой роковой мы вступили с врагами… нас еще судьбы беззвестные ждут…

Так вот и танцевали, и пели… Правда, песня вдруг быстро прекратилась. Ибо, целуясь, совсем невозможно петь. Особенно, если поцелуи такие долгие, страстные…

Заскрипела старая оттоманка… За окном чудесно пели соловьи… или иволга…

— Старье берем, старье берем! — пение иволги (или трели соловья) перебили вопли старьевщика. — Шурум-бурум! Старье берем! Старье…

По старой пролетарской традиции даже в выходные дни многие поднимались с рассветом. Слышно было, как просыпалось квартира: зазвучали голоса, зашипел примус, полилась вода в умывальной.