Материя. Том 1 - Константин Соловьев Страница 208

— Вопрос времени… – эхом отозвался Лэйд. У этих слов был причудливый привкус, он не сразу понял почему. – Как давно вы на острове, Дадди?

Мутные глаза Дадди несколько раз неспешно моргнули. Они не выглядели пронизанными мудростью веков, они больше подошли бы большой кукле.

— Сложно сказать. Когда-то я вел счет… Сорок, пятьдесят, сто… В какой-то момент мне это наскучило. Вы ведь не считаете каждое рисовое зерно в мешке, когда хозяйка просит вас отмерить ей четыре фунта индийского белого? Время здесь, в Новом Бангоре, исчисляется странным образом, вы и сами это знаете.

Лэйд машинально кивнул.

— На дворе всегда тысяча восемьсот девяносто пятый. Изорви хоть тысячу календарей.

— Верно. А ведь я не был юношей, когда ступил на здешний берег. Уже тогда мне стукнуло семьдесят пять. Иногда мне кажется, я провел здесь лет четыреста или около того, но не могу поручиться. Так что я давно стараюсь не думать о таких вещах. Просто живу в свое удовольствие, знаете ли. Существую, точно маленький камень на дне ручья. Хотя иной раз бурный поток и подхватывает меня ненароком, чтобы на мгновенье вытащить к поверхности… Но потом меня вновь оставляют в блаженном забытьи, иногда на целые годы. И знаете, мне нравится ощущение покоя. Я научился ценить его – со временем.

Четыреста… Четыреста лет…

Лэйд ощутил тяжесть в левом боку, точно кто-то украдкой подложил ему в карман пиджака увесистый булыжник.

— Мистер Четверг…

— Дадди.

— Дадди… Вы давно перестали бороться, верно?

Дадди улыбнулся в ответ. Он был не из тех людей, которых красит улыбка: напряжение мимических мышц заставляло тонкую кожу, обтягивающую череп, собираться складками.

— Человеческий род всегда будет делиться на две категории, мистер Лайвстоун. Толстые и тонкие, работяги и бездельники, совы и жаворонки, лоялисты и мятежники… Вы – мятежник, мистер Лайвстоун. Вы обречены биться с Ним до конца своих дней, не замечая ни ран, ни старческой немощи, до последнего своего вздоха. А я…

— А вы? – требовательно спросил Лэйд, вперив в него взгляд. – Склонились перед Левиафаном? Предпочли покорность?

Его собеседник медленно покачал головой. Голова его сзади была покрыта клочьями седых волос, но спереди казалась гладкой, как орех. «Старый мудрый орех, – подумал Лэйд, – ускользнувший от пальцев хозяина лавки, закатившийся в угол сундука, проведший там, в тесной духоте, бесчисленные годы, переживший и дерево, вырастившее его, и хозяина, и его лавку, и само время…»

— Я слишком хорошо знаю цену любого мятежа, мистер Лайвстоун. Знаете почему? Потому что я сын своего отца, а он, в свою очередь, сын своего отца. Моего отца звали Четверг Октябрь Кристиан Первый, а моего деда – просто Флетчер Кристиан. Он был похож на вас.

Лэйд нахмурился, пытаясь вспомнить, приходилось ли ему слышать эту фамилию здесь, в Миддлдэке.

— Он был лавочником?

— Нет. Мой дед был морским офицером. Помощником капитана на одном британском корабле. Он был образцовым джентльменом своего времени. Превосходно образованный, выдержанный, дисциплинированный – именно такие люди веками завоевывали Британии славу хозяйки морей. Но вы знаете, что случается, если какой-нибудь растяпа выколотит еще горящую трубку на сеновале. Крошечные искры, падая в солому, почти не видны и даже не источают дыма, но сохраняют в себе страшный губительный жар, достаточный, чтобы устроить пожар. Так и в человеческой душе, даже вышколенной и облагороженной, часто дремлют подобные искры. И зачастую даже сам их носитель не ведает, потухнут они или же будут раздуты ветром. Мой дед, к несчастью, был именно таким человеком. Этот жар вырвался наружу – и опалил его. И многих других.