Тайна кровавой ночи - Евгений Сухов Страница 49

Городовой перевел дух и взглянул на их высокоблагородие.

Иван Федорович молчал. Вопросов не задавал — обдумывал услышанное. Да и не хотел сбивать полицейского с благостного настроя. Известное дело: вмешайся не вовремя — и человек собьется, потеряет первоначальную нить, начнет путаться. А вместе с нитью нередко ускользает и самое важное.

Городовой Глызин продолжил:

— Приволок я ее сюда, значит, в наш участок. Думал, она струхнет здесь и правду в конце-то концов расскажет. Мужики бывалые, так и те, что сильно до того ерепенились, по приходу в участок смирными делались да послушными. Прям паиньки становились, которых разве что по головке погладить… Но эта — куда-а там… Оторвою такой оказалась — не приведь господь! Орать стала во весь голос, будто ее резал кто или насильничал прямо в участке. А околоточному надзирателю нашему так и заявила: никакого ребенка, дескать, у нее не было и быть не могло, потому как она одинока и бездетна.

Тут городовой замолчал и как-то виновато посмотрел на судебного следователя по особо важным делам.

— Отпустили ее? — спросил Иван Федорович.

— Ага, отпустили, — последовал ответ городового, и в его голосе послышалась неизбывная печаль.

Воловцов немного помолчал, потом спросил адрес этой девицы и полное имя-отчество.

— Марфа Никаноровна Хорькова ее зовут. На Старо-Горшечной она проживает в доме номер семь, — охотно поведал городовой Глызин. — Непростая она девица, скажу я вам. Ох непростая! Так что терпения вам, коли говорить с ней надумали. Что, вызывать ее к себе будете или к ней пойдете?

— К ней пойду, — просто ответил Иван Федорович.

— А ребеночек-то у нее все-таки был, — заявил на прощание Еремей Иванович. — Только вот когда мы с ребятами в Александровский сад пришли, то не только что ребенка, но и следов его там не обнаружили. Будто и правда никакого ребятенка у нее не было…

Глава 10. С бабами завсегда труднее

Дом № 7 по Старо-Горшечной оказался одним из самых невзрачных. Сразу было видно: мужика-хозяина здесь не наблюдается. Иначе он бы поправил покосившийся старенький забор, перекрыл по-новому крыльцо, а то ступени сгнили так, что страшно было на них наступить. Можно и ногу вывихнуть — тогда месяц привычной жизни потерян. Да и крепко ободраться можно о гнилые доски — радости никакой. От перил остались лишь воспоминания: вместо них — пара шатающихся столбиков, похожих на гнилые зубы. Крышу давно следовало подлатать. Дранка[20] ободралась, а где-то и вовсе отлетела. Так что ее следовало по новой класть. В доме дел по хозяйству было невпроворот, а вот исполнять их некому.

Иван Федорович пришел к Марфе Хорьковой вместе с полицейским надзирателем Ферапонтом Громыхайло, когда часовые стрелки подбирались к полудню. Взял он его не потому, что опасался какого-то нападения татей (уж как-нибудь сумел бы за себя постоять, да и с пистолетом никогда не расставался), а поскольку так предписано в «Наказе судебным следователям», — к подозреваемым в одиночку не ходить во избежание ненужных эксцессов. А потом не по чину судебному следователю по важнейшим делам «смит-вессоном» размахивать, для этого имеются низшие полицейские чины.

Громыхайло действительно прослыл богатырем, подобных которому встречаешь редко. Фамилии своей он не посрамил и обладал силой, каковой хватило бы на троих. И бывало, на службе в Суконной слободе ему приходилось отбиваться от целой толпы разбойников, и он всегда выходил победителем.