Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 23

Он признал:

— Сейчас не понял.

— Прекрасно вы все поняли. Зачем спрашивать, если ничего сделать нельзя?

— Почему?

— Лимиты выбраны, путевки распределены на год вперед ударникам, ответственным работникам и прочим лицам, которые важнее детей…

И снова прервал Знаменский:

— Об этом позже, а можно и в «Крокодил» написать… Так, а если попытаться организовать на месте?

Маргарита вздрогнула:

— Что?!

Он продолжил, якобы не заметив смятения:

— Я к тому, что вот в Сокольниках есть лагеря. И у нас есть лес. — Подумав, твердо заявил: — Деревьев хватает. И вполне годные помещения.

— Санаторий в эпицентре эпидемии? Исключено. Не одобрят.

— В отсутствие вариантов — вполне.

— Вам виднее.

— Да, мне виднее.

— Что вы имеете в виду?

— Нам велели обходиться своими силами.

— Вы откуда знаете?

Знаменский утомленно уточнил:

— Вам позарез нужны источники информации?

— Не особо.

— Значит, будем обходиться, как предписано.

— То есть?

— Приспособим под санаторий мою дачу.

— Ва-шу?

— Да. Мне выделили невероятно удобную дачу. Мне, одинокому, столько ни к чему — и я снова спрашиваю: она подойдет?

Мысли Маргариты запрыгали козами, настроение — тоже, от отчаяния к надежде, но она сохраняла остатки разума:

— Там мало места.

— Прирезать землю.

— Нет там свободной земли.

— Вопрос решается объединением со смежным участком.

— Он занят, — напомнила Маргарита.

Знаменский терпеливо повторил:

— Вопрос решается.

— В таком случае вернемся к разговору, когда решится.

— А пока не о чем?

— Не о чем.

Невыносимо липучий человек. Хочет казаться всесильным волшебником. И эдакая тонкая, таинственная улыбочка. Мол, вы считаете, что перед вами просто подполковник, а на самом деле перед вами чудодей Гарун аль-Рашид в якобы нищенском плаще с драгоценной подкладкой.

«Пустая болтовня», — решила главврач, но уже тем же вечером появилась дополнительная информация к размышлению.

Маргарита Вильгельмовна заканчивала обход у малышей и в последней палате нашла Серебровского. Чистенький, отглаженный, как в первый день творения, он сидел у кровати близнецов Маковых, Сашки и Лешки. Сам читал им книжку, а потом еще наблюдал за тем, как Светка Приходько массирует Сашкин остаточный вялый парез, а Настя Иванова — жутко трясущуюся руку Алешки. Девчонки трудились, а братья прильнули к врачу, один с одной стороны, другой — с другой. И слушали.

— «Завернутый в одеяла, из которых торчала только голова, Алексей напоминал Дегтяренко мумию какого-то фараона из школьного учебника древней истории… — “Ничего, Лешка! Вылечат!”» — читал он и тут отвлекся: — Настя, под пальцами дрожь идет? Это не спазм, это боль, которая не находит выхода. Не глуши ее силу, перенаправь. — И продолжил читать: — «Есть приказ — тебя сегодня в Москву, в гарный госпиталек. Профессора там сплошные. А сестры, — он прищелкнул языком и подмигнул, глядя в сторону Леночки, — мертвых на ноги подымают!»

Серебровский взял руку Насти.

— Не деревеней, — приказал Паша, — не время. Ладонь плашмя, давление ровное, будто проглаживаешь горячую ткань. Убеди нервы в том, что можно быть сильным и мягким одновременно.

Переведя взгляд на Светку, которая с усердием терла Сашкину безжизненную ступню, он продолжил, обращаясь уже к ней:

— Светик, у тебя тут обратная задача. Тут буря, а здесь — штиль. Твои движения — не массаж, это побудка…