Лагерь, который убивает - Валерий Шарапов Страница 22

— Что?

— Твердая, говорю. Уколы виртуозно ставит, кровь берет мастерски, даже из тонюсенькой ручонки. И есть мнение, что он понимает эту напасть, как никто.

— В чем это проявляется? — холодно спросила Шор. Она прекрасно понимала, о чем речь.

— В том, что не успевает начаться кризис — а Паша тут как тут. За сутки до клинических проявлений менингита у Васильева он настоял на противоотечной терапии. Спросила с чего, говорит, глазное дно смотрел — диск зрительного нерва в полосочку.

— Понимает, как же. Подстерегает. Или встречает, как гостя.

— Рита, сейчас тот, кто с нами, — тот за нас.

— Лирика.

— Нет, констатация факта. Но дело твое, не хочешь говорить — не надо.

Не надо. Да, не надо!

И не вправе она рассказывать о том, что ей настойчиво лезло в глаза — именно потому, что она не могла забыть того, каков Серебровский. Ей постоянно казалось, что он не просто лечит-выхаживает, он ведет наблюдение.

То есть нянчится он со всеми одинаково, однако с особым, охотничьим азартом всматривается в тех, чьи организмы давали наиболее ярый, почти агрессивный отпор инфекции. У которых температура под сорок падала быстрее, которые спать начинали нормально уже на второй день.

Тут Лия глянула в окно:

— А вот и толкач наш. Давненько его не было видно. Должно быть, обустраивался на дачке.

— Что за дачка?

— На Нестерова, пять.

Маргарита удивилась:

— Кузнецовская?

— Она, — Лия выбросила окурок, — хотя какое отношение он имеет к летчикам и испытателям — совершенно не понимаю. А ты?

— Нет.

— Уполномоченный из управления… и между прочим, что означает эта длинная, внушительная и несуществующая должность?

— Понятия не имею. Внезапные изменения в штатном расписании?

— Может. Мало ли какие должности бывают. — И Лия, не удержавшись, накаркала: — Неважно, все равно скоро сядет. Проклятая дачка.

Они сошли вниз. Шофер, уже выздоровевший, о двух руках, и сам Знаменский выгружали очередное богатство — шприцы, вату, бинты, стрептоцид и множество вещей, которые сами по себе не могли совершить чуда, но могли помочь его совершить. Все это тратилось катастрофически быстро, но запасы Олег Янович аккуратно пополнял.

А вот из каких источников — непонятно! Потому что на просьбы Маргариты в главке отвечали неизменно, отказом. Олег Янович передал последнюю коробку женщинам и вытирал пальцы о носовой платок:

— Как дела ваши?

— Держимся, — заверила Лия.

— А Паша? В смысле Серебровский?

Шор успокоила:

— Ваш протеже трудится на совесть.

Олег Янович улыбнулся краем рта:

— Протеже? Изящно. — И перевел разговор на сугубо административные дела, рассказывая, что там, в управлении. Рассказал несколько тамошних анекдотов, Маргарита Вильгельмовна слушала рассеянно, но тут прозвучало слово «санаторий». Главврач очнулась:

— Что вы сказали?!

Знаменский заметил:

— А ведь я был уверен, что вы меня совершенно не слушаете. Я спросил вашего мнения о том, понадобится ли санаторное лечение.

— Само собой, — осторожно подтвердила она, — любое заболевание, перенесенное в детском возрасте, может иметь далеко идущие последствия, если не пройти курс реабилитации…

Он перебил, как всегда бесцеремонно:

— Местность?

— А что, есть выбор?

— Местность.

— Швейцария, — вскипев, процедила сквозь зубы Шор. — Хевиз, Рогашка Слатина, южный берег Крыма, Кисловодск… Что вы дурака-то валяете?