Зов лисы - Валерий Горшков Страница 5

— Агата Борисовна, нам сюда, — поторопила её Мирослава.

Пройдя сквозь коридор к лестнице, они поднялись на второй этаж, где по обе стороны в шахматном порядке расположились двери в комнаты. Старательно вычесанный ковёр поглощал шаги, взамен источая едва уловимый запах воска для полов.

В кармане звякнул телефон. Пришло сообщение от Лилии Семёновны.

«Агаточка, я знаю, ты пыталась мне писать. Не стесняйся, что бы там ни было, мы же договаривались. Не копи в себе, если что-то тревожит — говори. Любую мелочь. Будет проще и точнее голосовыми. Выговаривайся, это важно, а я всегда на связи».

Задержав на секунду палец над испускающим голубой холод дисплеем, Агата смахнула оповещение в сторону. Мирослава к тому моменту прошла вдоль левой стены практически до середины и без стука распахнула дверь, скрывшись за ней.

Агата помедлила. Она поняла: наступила последняя возможность бросить свою навязчивую идею, уехать отсюда подальше, забыть то немногое, что ещё осталось в её голове, и отказаться от встречи с отцом, которого она едва помнила. А помнил ли он её? Какой он сейчас?

Пока кружащие вокруг мысли беспорядочно жалили её, Агата продолжала идти к открытой двери. Хотела ли она этого или нет, но это было нужно сделать. Ради мамы, ради неё самой.

Едва она заглянула внутрь, стало понятно, что её отца в комнате нет — только высохший, трясущийся старик, от которого, несмотря на чистую одежду, тянуло приторно-сладковатым потом. Она оглядела небольшое помещение с широким окном, тумбочкой и единственной кроватью, прежде чем осознала: этот старик и есть её отец. А ведь ему всего пятьдесят два.

— Папа? — с сомнением спросила она.

В её памяти о нём остались русые волосы, смуглая кожа, волевой подбородок под тонкими губами, но ничего этого она не увидела. Перед ней в инвалидном кресле у самого подоконника устало храпел седой немощный калека с ввалившимся ртом. Губы ему заменяли бесчисленные морщины, а некогда загорелая кожа стала пепельной, покрытой пигментными пятнами. Она не узнавала его.

— Борис Афанасьевич, — позвала склонившаяся над ним Мирослава. — Борис Афанасьевич, смотрите, кто к вам пришёл!

Медленно, будто на это потребовались все оставшиеся у него силы, старик приоткрыл веки, и Агата чувствовала, что по её щекам готовы побежать слёзы. Это был он. Несмотря на возраст и общее состояние, глаза его оставались ясными и оказались полной копией её собственных — глубокого синего, почти ультрамаринового оттенка.

— Тут ваша дочь! — оповестила Мирослава.

Отец повернулся к Агате. По его подбородку потянулась густая слюна, повиснув над коленями. Мирослава поспешила убрать её салфеткой.

— Это я, Агата, — улыбнулась та.

Но он с её словами не был согласен. Мотнув головой, отец медленно набрал воздуха в грудь.

— Нет, — выдохнул он. — Это не ты.

Слёзы ещё сильнее рвались заструиться по лицу Агаты. Но она даже не предпринимала попытки их утереть — знала, что, как бы сильно те ни просились наружу, выйти не смогут. Плакала она лишь внутренне, и это не были слёзы обиды — скорее облегчения. Неизвестность ушла, и отец действительно пребывал в таком плохом состоянии, как предупреждала Мелгуева. Вот только отказываться от него Агата не планировала.

— Я пришла за тобой, — сказала она, опускаясь рядом на колено. — Мы поедем домой.