Сказки на костях - Ксения Власова Страница 11

— Петя-петушок, дам тебе зерна мешок!

Голос сорвался на крик, и мне самой от себя стало тошно. Грусть, злость, отчаяние – все смешалось и рвало сердце на части, как свора собак брошенного им зайца. Ветер швырнул в лицо костяную пыль и пару зеленых листочков. Они мягко коснулись щеки, а затем прилипли к губам, точно ласковый, украдкой подаренный поцелуй. Я осторожно поймала листок и повертела его на свету: мать-и-мачеха. В горле запершило, и пришлось кашлянуть разок-другой, чтобы унять закипающие в уголках глаз слезы.

— И тебе привет, матушка…

Беглец нашелся за баней – в узком проеме меж ней и забором из черепов.

Петух взглянул на меня как на предательницу и угрожающе наклонился вперед. Алый гребешок криво свесился с головы, будто наспех надетая шапка. Лапы со шпорами прошлись по песку, оставляя на нем росчерки когтей. Всем своим видом птица говорила, что не сдастся без драки и станет биться до последней капли крови.

Все решилось проще. Как оно зачастую в жизни и бывает. Из узкого окна бани высунулся ее хозяин и набросил на петуха рыболовную сеть. Миг – и барахтавшаяся в ней птица оказались в моих руках.

— Благодарствую, – крикнула я баннику. – Забыт твой должок, но за мной больше во время купания не подглядывай!

Банник буркнул в ответ что-то отдаленно похожее на извинения и торопливо скрылся. Оно и к лучшему, у нас с ним вечно не ладилось – ни разговор, ни дела. С домовым было полегче.

Оплетенный сетью, точно паутиной, петух застыл и даже не дернулся, когда я потащила его к старому пню с воткнутым в него топором.

— Васька-охотница добычу несет, – заметил Кощей, когда я прошла мимо избушки. – Нет-нет, яхонтовая моя, не волнуйся, птиц она рубить умеет. Справится.

Последнее уже было сказано не мне, а нашей гостье, да с таким медом, что я лишь фыркнула. Пускай резвится, – видать, совсем заскучал в избушке. Я-то к его чарам привыкшая, к Яге и вовсе на кривой козе не подъедешь, а Кощею чувства да страсть подавай… Он без этого хиреет, загибается, как сад без должного ухода.

Пень возник на пути так резко, что я едва не налетела на него. Петух, кажется, даже дышать перестал. Разделяющий нас топор мрачно сверкнул в лучах солнца.

Я ухватилась за гладкую, затертую многочисленными прикосновениями ручку и, потянув на себя, забросила топор на плечо. Курицы, гуляющие по двору, рассыпались в стороны и исчезли, как леденцы, вытащенные из кармана и брошенные перед детворой.

— Ку-ка…– мрачно начал петух, точно ему позволили сказать последнее словечко. – Ку-ка-ре-ку!

И вновь наши взгляды встретились. Мой – уставший, полный печали, и его – заволоченный мольбой и надеждой.

— Да не по своей я воле, Петя…

Тот повесил яркую головушку так быстро, будто в чистый омут заглянул и в отражении, идущем рябью, свою долю и признал. Оранжевые глаза моргнули и зажмурились.

В этот миг я приняла окончательное решение.

Где-то далеко в бескрайней синеве неба раздался задорный мужской смех.

— Принесла?

Я кивнула и протянула Яге куриные лапы. Она не глядя бросила их в котелок, откуда уже валил серый дым вперемешку со смрадом. Я прикрыла рукой нос, но запах был столь едкий, что едва глаза не выжег.

— Пусть настоится, – проговорила Яга.

Она без спешки, обстоятельно, обтерла руки тряпицей и шагнула к Аленке, сидевшей за столом – уже пустым. В распахнутые ставни заглянуло вечернее солнце. Огненный шар медленно катился к горизонту, оставляя на зеленых сосновых верхушках дорожки расплавленного золота.