Зов лисы - Валерий Горшков Страница 104

Матвей пальцами потрогал собственное лицо, точно вдруг решил помассировать.

— И кто меня сделал такой? — спросила Агата. — Я что, чудовище?

— Ты — это ты, но не полная, а только связующая духовное и материальное оболочка тебя, — возразил Матвей. — Тебе просто нужно воплотиться обратно.

— Просто… — хмыкнула Агата. — Как?

Матвей пожал плечами. То ли он действительно не знал, то ли решил болтать меньше, чтобы избежать лишних расспросов.

— Я не знаю, — вздохнул он. — Хийси не говорит, он связан договором с тем, кто это с тобой сотворил.

— Мои родители?

— Не знаю, — повторил Матвей. — Я знаю только то, что должен сделать для Хийси, остальное лишь поверхностно. Тебе к тиетяйя нужно, он всё поймёт.

— А что вы должны сделать для Хийси?

— Принести Метсэн сюдянкиви — камень-сердце леса. Знаю, где он, но дотянуться не могу, — проговорил Матвей, вглядываясь в воду. — Тогда он позволит мне снова увидеть погибших товарищей.

— Из армии? С ними случилось то же, что и со мной?

— Нет, думаю, скорее, что-то похуже. Военную часть, в которой я служил, построили прямо на месте разлома, — начал рассказывать Матвей. — Это была часть связи, здесь, неподалёку от Калмаранты. По официальной версии, которую нам рассказывали, часть строили не мы, а немцы в Великую Отечественную — там уже был бункер в скале рядом с трещиной. К семьдесят пятому году его расширили, сверху надстроили здания… Вот в семьдесят пятом я туда и попал на службу. Часть секретная, меня поставили на программу «Палитра» — мы слушали эфир. Не заграничный, а орбитальный, как нам сказали, «космический фон». Слушали разные частоты, нашли несколько слабых, а потом обнаружили 4625, только шёл сигнал не из космоса, а из-под земли — из самой скалы. Командование приказало: изучать. Мы ответили: есть.

Матвей задумался, уставившись в бегущий мимо туман. Глаза его словно сами стали такими же серыми. Он будто вернулся туда, в семьдесят пятый год.

— Мы слушали, записывали, преобразовывали и анализировали, — продолжил он. — Это были не геологические шумы, там прослеживалась структура, только непонятная. Что-то вроде языка из щелчков, скрежета, шипящих согласных. Были и бубнёж, и шёпот, и даже вопли. Чем дольше ты слушал, тем больше начинал слышать. Для нас это что развлечение было тогда: солдат сидит — служба идёт. Слушаешь себе шкворчание, с товарищами шуткуешь, что на что похоже. Но звуки оказались непростые — опасные. Первым с ума сошёл старлей наш, Панкратов Генка. Сначала перестал разговаривать со всеми во время дежурств на прослушке, потом просился на дополнительные, а как его отсыпаться отправили — ополоумел. Рвался слушать, даже в оружейку за своим ПМ пролезть пытался, чтобы к пульту пробиться. Всё кричал, что брата слушал своего на 4625, а брат его в сорок третьем под Сталинградом погиб. В себя не пришёл, так его и комиссовали.

— То есть ему почудилось? — спросила Агата.

— Я так не думаю. Погань какая-то началась после Панкратова сразу, — проговорил, зачем-то понизив голос, Матвей. — Сослуживец мой, Севка Косой, рядовой, начал бредить, что детский плач слышит в гуле, а плач, говорит, это его детей новорождённых. Ждал он на гражданке ребёнка, жениться собирался… А потом вдруг исчез. Думали, СОЧа дал, по тревоге поднимали лес прочёсывать, а наутро нашли его в релейке, дверь снаружи заперта была. Его давай старшина колоть, где был, как в релейное помещение попал, а он всё одно под нос: «Домой ходил, нянчил детей — двойняшки родились, малой да девка». А самого озноб бьёт. Ну, его и в каличку под капельницу, а к вечеру замкомандиру части — он дальний родственник какой-то Севки был — телеграфировали из Петрозаводска, мол, у Ирки, невесты Севкиной, выкидыш — двойняшки, девочка с мальчиком. Это потом уже УЗИ и прочее пошли, а в семьдесят пятом не знал никто, кого ждать. Вот и думай.