Белый шторм Спасение на Монблане - Мадина Вестчестер Страница 38

Алехандро кивнул, внимательно рассматривая шоколадные крошки. Они слегка подтаяли от тепла его пальцев, издавая слабый, но удивительно насыщенный аромат. В обычной жизни он никогда не замечал, насколько сложен запах простого шоколада – в нем угадывались ноты жареного какао, ванили, что-то фруктовое и даже едва уловимый оттенок дыма.

— Зато… это самая… осознанная еда… в моей жизни, – прошептал он, аккуратно разделяя крошки на две части.

Они ели медленно, с закрытыми глазами, позволяя каждому кусочку полностью растаять на языке. Вкус казался невероятно насыщенным – сначала горьковатый, затем сладкий, с долгим послевкусием. Алехандро почувствовал, как по его щекам текут слезы – не от горя, а от неожиданной интенсивности этого простого удовольствия.

— Гипоксия… – Эйвинд облизал пальцы с необычной для него тщательностью, – обостряет вкусовые рецепторы… Или может… мозг наконец… перестает фильтровать ощущения…

Их разговор все чаще прерывался длинными паузами. Мысли текли медленнее, цепочки рассуждений рвались, уступая место внезапным озарениям. Алехандро трижды брал в руки диктофон, каждый раз забывая, включал ли он его уже.

— Мы… теряем когнитивные функции… – произнес он с удивленной отстраненностью. – Но странное дело… это не страшно… Скорее… интересно… наблюдать… как сознание… меняется…

Эйвинд вдруг засмеялся – звонко, почти по-детски, и этот звук странно отразился от ледяных стен:

— Помнишь… эксперименты… с сенсорной депривацией? Мы сейчас… как те испытуемые… только наш флоатинг… – он сделал широкий жест рукой, – это сто двадцать часов… в ледяном соборе…

Он начал рассказывать что-то о норвежских исследованиях 1970-х годов, но внезапно замолчал, уставившись на ледяную стену. Алехандро последовал его взгляду – в причудливых узорах льда действительно можно было разглядеть лица, пейзажи, целые истории…

— Видишь? – прошептал Эйвинд. – Вон там… это же явно… старик с бородой… как в тех детских тестах… на воображение…

Алехандро моргнул. Образ то появлялся, то исчезал, как миражи в пустыне.

— Парейдолия… – пробормотал он, с трудом подбирая слово. – Мозг… ищет знакомые образы… в случайных узорах… защитный механизм…

Но рациональное объяснение не делало видение менее реальным. Часть его уже верила, что в стенах действительно что-то есть – может быть, сам ледник наблюдает за ними своими тысячелетними глазами.

Они сидели плечом к плечу, наблюдая, как тени от умирающего фонаря танцуют на стенах, создавая новые, все более причудливые образы. Временами им казалось, что слышат голоса – то ли эхо их собственных слов, многократно отраженное ледяными стенами, то ли что-то другое…

— Интересно… – Алехандро наклонился к диктофону, – если записать… эти звуки… что услышат… когда найдут нас? Настоящие ли это голоса… или просто… игра восприятия…

Эйвинд вдруг заговорил на чистом, певучем норвежском – что-то о ледяных великанах и зимних духах. Алехандро, не понимая слов, слушал мелодику речи, улавливая лишь общий ритм и интонации. Потом они оба замолчали, слушая, как пещера дышит вокруг них – скрипы льда, падение капель, едва уловимые шорохи создавали сложную, почти музыкальную композицию.

Голод, холод и нехватка кислорода делали свое дело – реальность теряла четкие очертания, границы между внешним и внутренним миром размывались. Но в этом состоянии было что-то освобождающее – как будто они наконец-то увидели мир без привычных фильтров, во всей его странной, необъяснимой сложности.