Где мы, там ад - Фрэнсис Кель Страница 22

— Нож попал Кристоферу Марло прямо над правым глазом и вонзился на глубину в два дюйма.

Теперь Мефис не улыбался. Говорил он серьёзно, так, что опять становилось не по себе. Накатил инстинктивный страх, дух на миг перехватило, но почти тут же это ощущение отступило. Я чувствовал лезвие кожей. Оно давило, оно холодило её, но я всё стоял – просто стоял и смотрел на Мефиса.

— Ну же, – прошептал он. – Ну же, давай, Марло, беги.

Но я не сдвинулся с места. А он всё рассматривал моё лицо – казалось, изучал каждую черту и даже каждую родинку, запоминая, как путник запоминает маршрут перед долгой дорогой.

— В пабе, когда мы с Ирвином обсуждали пожар, ты заинтересовался. Никакого страха или недоумения. Ты был заинтригован.

— Ты хотел убить коменданта? – Сухие губы едва мне подчинялись.

— Да, – не юля, ответил он.

— Так спокойно говоришь об этом, словно…

— Словно что? Словно убийство не табу? Когда говоришь прямо, они думают, что я шучу.

— Они?

— Они – Овцы. – И вдруг Мефис процитировал: – «Ты скажи, барашек мой, сколько мучиться с тобой?»

Это был старый стишок про убой овец, который я слышал лишь однажды в детстве на овечьей ферме тёти Хелен в Миннесоте. Строчки сразу всплыли в моей голове:

Ты скажи, барашек мой[15],

Сколько мучиться с тобой?

Я тебя подвешу выше,

Прямо к небу, прямо к крыше

Перережу нежно шею.

Кровь солью; спущу, согрею,

Я обмою твоё тельце,

Вырву органы для дельца.

Без мучений, без страданий,

Ножиком пройдусь по ране,

Улыбнись, барашек мой,

Ты убит, настал покой.

— Послушай, Марло, я открою тебе одну тайну. Люди делятся на Волков и Овец, – начал Мефис. – Ирвин считает, что ты тоже Овечка, невинная белая Овечка. Но я-то знаю, что это не так. Я нутром чувствую, как мы с тобой похожи. Вижу кровь на твоих руках, слышу запах смерти, исходящий от тебя. Стоит мне подойти, как я ощущаю его. – Мефис шумно втянул воздух через нос, будто действительно что-то чувствовал, и с тихим смешком продолжил: – Нет, Марло, ты Волк. Волк в овечьей шкуре, спрятавшийся в послушном стаде. О нет, нет, – его глаза заблестели, – ты Волчонок, убивший кого-то, а теперь притворяющийся, что тебя гложет вина. Разве не так?

— Я не понима…

— Кого ты убил, маленький Волчонок?

Тут я, дрожа всем телом, сделал неуверенный шаг назад, увернувшись от ножа, но Мефис схватил меня за рукав и дёрнул назад. Его пальцы сжали мои волосы на затылке, и я в действительности почувствовал себя волчонком, которого подняли за шкирку.

— Кого, Марло? Говори. Кровь на твоих руках уже не смоется.

— Что насчёт тебя? – Собравшись, я вцепился в лацканы его пальто. – Твои руки… Они ведь тоже в крови?

Судя по улыбке, Мефис ждал этого вопроса.

— Да… Мои руки по локоть в крови, а за мной дорожка из тел.

— Я… – растерянно начал я, – тебе не верю.

— Поверишь, когда признаешься в том, что забрал чужую жизнь.

— Признаться тебе?

— Для начала себе.

Мой взгляд лихорадочно заметался по его лицу. Я зажмурился и спросил еле слышно:

— Значит, ты принял это?

— Я никогда не отрекался.

Стало тяжело дышать. Меня затошнило. Грудь сковал дикий страх. Мефис так спокойно признался в том, что убивал. Может, я был следующим в его списке? Пугало ли это меня? Чего я больше боялся: быть убитым или признаться в убийстве?

— Говори, Марло. Кто?