Одна идеальная пара - Рут Уэйр Страница 205

Как рассказать о нашей первой трапезе, которая состояла не из добытых в лесу недозрелых или перезрелых фруктов и не из покрытой плесенью выпечки? О тающей во рту жареной картошке, о мороженом, о кока-коле с плавающими в ней кусочками льда, налитой в запотевшие стаканы?

Было и много другого, что никто из нас не в силах был бы описать. Новость о том, что яхта «Шустрый» пропала бесследно во время шторма. Нам рассказали об этом не сразу, возможно, никто об этом до какого-то момента и не знал, не могу точно сказать. Но через несколько дней после нашего возвращения к нам в отель пришел человек из британского посольства в Джакарте и вежливо сообщил, что надежды на благополучный исход очень мало и что «Шустрый», по всей вероятности, затонул во время урагана. Морской транспондер, аналог черных ящиков, которые устанавливают на воздушных судах, отключился в тот момент, когда яхта находилась в открытом океане, причем никаких поломок устройства не было зафиксировано. Так что очень может быть, что мы так никогда и не узнаем, что же произошло.

А затем был первый звонок от моих всхлипывающих родителей по международной телефонной линии, в которой что-то шуршало и потрескивало. И первый звонок по видеосвязи от матери Нико, которая не плакала, но была буквально раздавлена горем, которого она, похоже, в полной мере еще не осознала.

Что я могла сказать? Что я могла сделать, чтобы хоть немного смягчить боль ее потери? Ничего.

После выписки из больницы и проверки наших паспортов и других документов нам предложили поселить нас в отеле – каждую в отдельном номере. Но Сантана заявила, что не хочет жить одна, и я, услышав эти слова, поняла, что и я тоже. Мы так долго спали, ели, боролись за выживание, находясь рядом друг с другом, что у меня не было никакого желания оставаться в одиночестве. К тому же я еще не была готова к взаимодействию с внешним миром. Пусть сначала у меня заживут все порезы и ссадины, решила я.

В общем, кончилось тем, что мы все оказались в семейных апартаментах, состоящих из двух спален, между которыми располагалась небольшая гостиная. В одной из спален устроились Сантана и Энджела, Зана и я – в другой. По вечерам мы собирались в гостиной и, сидя в кондиционированной прохладе, наслаждались замечательной едой, которую нам доставлял чудесный сервис обслуживания клиентов в номерах, пили воду без всяких ограничений и разговаривали. Мы говорили и говорили, хотя на острове этого почему-то не делали.

Я рассказала остальным о Нико, о том, как трещина, возникшая в наших отношениях, расширялась, и о том, что я не была уверена, что наши отношения переживут пребывание на Острове вечного счастья, даже если бы не налетел шторм. Я сообщила, как там, на острове, часто лежала без сна по ночам и раздумывала о том, понимал ли это Нико. А также о том, была ли его последняя мысль перед смертью обо мне. И еще о том, любила ли я его.

Энджела рассказала нам о своем детстве, об отце, который умер, когда ей было всего семнадцать лет, и о том, как ей его не хватало. О своей матери, которая жила в Париже. Всякий раз при виде Энджелы она говорила дочери, что та снова набрала вес и что ни один мужчина не заинтересуется ею, если она не будет следить за собой. Еще Энджела поведала нам о своем бывшем, который плохо с ней обращался, – в частности о том, как трудно ей было набраться сил, чтобы расстаться с ним и уехать в Лондон. В Лондоне она встретила Байера, и в первое время ей казалось, что все хорошо.