Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер Страница 98

Ужин удался. Зразы нежные с хрустящей корочкой, начинка не вываливается. Гречка рассыпчатая, тает во рту.

— До чего ж вкусно вы кормите, барыня! — Нюрка даже зажмурилась от восторга. — Кажется, даже у мамки такой вкуснотищи не едала!

Я улыбнулась. Не так уж много и надо, чтобы радоваться жизни. Теплая кухня. Сытная и качественная еда. Домочадцы. Белка в зимней серой шубке на подоконнике.

Моя стая. Моя семья, которой у меня никогда не было. За одно ее появление я благодарна богу этого мира, несмотря ни на каких Ветровых.

Выждав достаточно времени, я вернулась к столовой. Постучала.

— Войдите.

Громов сидел над пустой тарелкой, читая газету.

— Простите за беспокойство, Петр Алексеевич. Уберу посуду.

Он кивнул и продолжил читать.

Я собрала тарелки, составила на поднос. Замялась у буфета.

— Петр Алексеевич, еще один вопрос. По договору я делаю уборку в ваших комнатах в ваше отсутствие. Когда будет удобно?

Он оторвался от бумаг. Взгляд холодный, лицо каменное.

— С завтрашнего дня я буду на службе. Днем. Прибирайтесь когда угодно.

— Благодарю.

Я подхватила поднос и повернулась к двери.

— Дарья Захаровна.

Я обернулась.

Что-то изменилось в его лице, будто на миг растаял привычный лед.

— Благодарю за ужин. Зразы превосходны. Гречка тоже. — Он помолчал. — Надеюсь, это не парадная версия для первых дней и вы так же будете стараться впредь.

— Не извольте беспокоиться. Кормить буду так же.

— Хорошо.

Он взял со стола сахарницу — ту самую, что поставил, когда мы пили чай с графиней,— и протянул мне.

— Возьмите. Сахар оставьте себе, посуду принесете утром вместе с самоваром.

Я онемела. Кое-как удалось выдавить:

— Петр Алексеевич, это слишком…

— Возьмите, я сказал. Считайте, что это на чай.

— Благодарю.

Он развернул газету, закрываясь от меня.

Вернувшись, я пристроила сахарницу на полку. Когда мы с Нюркой сделали заготовки на завтрак, все вымыли и подтерли полы, я предложила:

— Давай почаевничаем перед сном.

— Конечно, барыня!

На столе тут же появились кружки и чайник со свежей травяной заваркой. Я выставила сахарницу, открыла крышку. Свет лучины падал на неровные куски, превращая их в осколки льда.

Нюрка уставилась на сахар, как на райское видение.

— Бери, — сказала я.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня, на сахар, снова на меня.

— Барыня… да разве ж можно? Это ж господское…

— Бери, говорю. Постоялец подарил.

Девчонка протянула руку. Пальцы дрожали. Осторожно, словно боясь обжечься, взяла самый маленький кусочек. Поднесла к лицу, вдохнула.

— Пахнет…

И положила рядом с чашкой.

— Ты чего? — удивилась я. — В чай брось.

— Нет, барыня… — Она замотала головой, не сводя глаз с сахара. — В чай — это ж расточительство. Растает, и не заметишь. Я так… вприглядку.

Она отхлебнула из кружки. Потом, не удержавшись, лизнула сахар кончиком языка — быстро, воровато. И снова приложилась к чашке, зажмурившись от удовольствия.

— Сладко… — выдохнула она.

Сердце сжалось. В прошлой жизни я видела разное. Детдом не курорт. Но этот ребенок, для которого лизнуть сахар — уже праздник…

— Ешь, дуреха, — хрипло сказала я. — Будет у нас еще сахар. И пряники будут. Свои, собственные.

Нюрка покачала головой.

— Я потом, барыня. Растяну.

Допив чай, она огляделась. Вытащила из рукава чистую тряпицу, бережно завернула сахар. Повертела головой.

— Барыня, куда бы спрятать, чтобы мыши не утащили?