Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 94

— Меня ругать⁈ Доживи до моих лет, потом рот открывай, бесстыжая! Чужих женихов уводишь⁈ Да чтоб у тебя космы все повылезли! Чтоб руки-ноги отсохли!

И наново Раска улыбнулась рассерженной Сечке, изогнулась, показав и стан тонкий, и грудь высокую, и косы — долгие, густые:

— Что, краса моя глаз режет? Поперек горла тебе встает? Ты присядь, бабушка, не ровен час кондрашка хватит. Вон у тебя уж и глаза кровью налились, и жилка на лбу проступила. Водички поднести? Иль кваску? У меня он жуть какой вкусный.

— Ты кто такая есть-то⁈ Из-под какой коряги вылезла⁈ Ты Владке моей не чета! Только и можешь, что на торгу глотку драть, деньгу для себя выгадывать! — бабка ногой топала, наступала на Раску.

— Вон как, — хохотнула уница. — Теперь и серебро мое на язык тебе вскочило. Добро мое не по нраву? Так не держу тебя, ступай своей дорогой, бабушка.

— Ты мне не указ, гадюка, разлучница! Где хочу, там и стою! — орала злая Сечка.

— Ты-то, да, — Раска улыбку с лица смахнула, брови свела к переносью. — А вот внучку свою не жалеешь. Какая ж ты бабка ей, коли на всю улицу ее ославила? Почто врала, что Хельги за нее вено сулил? Девка из дома носа не кажет, стыдом исходит, а ты, старая, добавляешь. Вроде в летах, а не разумеешь ничего. Бабушка, не по годам мне судить тебя, сама уж раздумай. Меня ругаешь, а Владе худо делаешь. Иди отсюда, и послед не возвращайся. Вдругоряд не буду такой доброй.

Раскаподобрала суму, пошла в ворота, слыша за спиной бабьи шепотки и истошный крик Сечки:

— Отольются тебе внучкины слезы! За все ответишь!

Уница хотела уж вернуться, да расквитаться с бабкой за все, но услыхала тонкий девичий голосок:

— Бабушка, зачем ты? Пойдем домой, стыдно.

Раска обернулась и увидала Владу: стройная, статная, русоволосая. Глаз, что цвет лазоревый, лик — гладкий и пригожий.

— Молчи, дурища! За тебя стою! — кричала бабка, стыдила внучку. — Сама-то, как воды в рот набрала! Жениха увели из-под носа, а ты не чешешься!

— Бабушка, пойдем, — тянула Влада, плакала. — За что ж ты меня так?

Раска пожалела девку, да сама себе и удивилась: две седмицы тому хотела косы ей повыдергать, а ныне переменилась.

Пока бабы гомонили на улице, Раска поднялась на крыльцо, встала у столбушка и вспомнила любого:

— Олежка, вернись ко мне. Все глаза проглядела, слезами умылась, а тебя все нет, — вздохнула тяжко.

— Живой он, — берегиня вышла из домины, встала рядом. — Боле ничего не вижу, с того и боязно. Не ведаю, куда смотреть, везде пелена, но чую грядет что-то. Берегись, стерегись, гляди в оба.

Раска вздрогнула, обхватила себя руками, почуяв, что по хребту морозцем прошлось. Смотрела на куст у ворот, на домки, на коньки крыш, на солнце предзакатное, да просила Велеса услышать ее, помочь и не оставить в беде и неведении.

— Расушка, — подошла Сияна, — вечерять будешь? Я щавеля собрала молоденького. Яичко уварила.

— Пойдем, голубушка, повечеряем, — вздохнула уница, любуясь расцветшей подлеткой.

Сияна уж не гляделась щенем брошенным: щечки округлились, косы засияли, гладкими сделались, а в глазах не виделось боле печали и горечи.

За стол уселись по сумеркам: сплетничали и смеялись. Сияна показывала потешно бабку Сечку, Улада хохотала так, что едва с лавки не сверзилась. Раска, глядя на них, радовалась тому, что хоть на малое время отпустила тоска по Хельги, какая не унималась ни днём, ни ночью.