Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 91

— Не пущу в навь, никому не отдам, — наново зарыдала и кинулась к нему на грудь. — Олег, ждать тебя стану. Глаз с дороги не спущу, пока не вернешься. Всякий день требы буду класть, лишь бы сберегли тебя боги. Всем поклонюсь, да хоть нежити, только бы защитили тебя.

— Раска, опять плачешь, — обнял, утешать взялся: гладил по шелковым волосам, целовал висок теплый.

— Как не плакать, коли ты за мост собрался? Олежка, не оставляй меня одну. Не хочу так.

— Пойдем завтра полуднем к волхву? Обряда попросим, он нас окрутит*. Если овдовеешь, так дом мой и земля тебе останутся. Коли суждено мне уйти до времени, так хоть со спокойным сердцем. Знать буду, что не обездолена ты.

— Не нужно мне ничего, — всхлипывала, цеплялась за его рубаху, как дитя за мамкин подол. — Пропади оно пропадом, добро твое. Ты только живой будь, Олежка.

Хельги и тряхнуло: знал, что Раска дорожит серебром, что домовита сверх меры, а тут от добра отпирается, о нем тревожится. С того и одурел малость, шутейничать принялся:

— Ладно, выкину серебро. Ты на обряд-то придешь, Раска? Одного меня волхв крутить не станет. С капища проводишь меня в путь. Согласна?

— Серебром швыряться принялся, — вздыхала. — Непойду на обряд. Вернешься, тогда уж раздумаю, нужен ли мне такой межеумок. На рать собирается, а потешничает. Олег, погибнешь, я тебя прокляну! И в нави достану! Умолю Велеса, чтоб засадил тебя в болото какое, чтоб близ тебя одни лягухи квакали!

— Злая ты, Раска. Вот бы знать, за что полюбил тебя. Ругаешься, злобишься, грозишься, — говорил и целовал гладкие щеки, соленые от недавних слез. — От свади отпираешься, меня печалишь.

— Олежка, и ты раздумай. Жена из меня не так, чтоб справная. Сварливая. Строк я, на роду написано ругаться, — обняла, обвила теплыми руками Хельги.

— Да и я не так, чтоб хорош. Сама межеумком ругала. Пойди за меня, хорошо заживем, весело. Ты дурость мою терпеть станешь, а я сварливости твоей не замечу.

Склонил голову, поцеловал Раску жарко едва разум не обронил: откликалась горячо, льнула и крепко обнимала.

Опомнились обое, когда небо просветлело. И как тут времени не позабыть, когда нега укрыла, когда поцелуи обжигали, а ночь, теплая и душистая, дурманила?

— Раска, люб я тебе? — спросил, прижимаясь щекой к ее щеке.

— Люб, — выдохнула. — Сама не знала, сколь сильно. Олег, вернись ко мне. Не пытай горем, не будет мне покоя ни днём, ни ночью, покуда не увижу тебя вновь.

— Пойдешь за меня?

— Побегу, — кивнула: звякнули переливчато височные кольца. — Олег, знаю, что уходить тебе пора, небо уж светлое, но хочу уберечь тебя, как умею. Обожди меня, я мигом.

Она вскочила с приступки, бросилась в темное нутро домины, но вернулась вборзе: в руках гребень крепкий, лента кожи и блескучий оберег.

— Косу тебе сплету, — уселась на его спиной, распустила долгие волоса Хельги. — Увяжу крепенько, не разметается. Окручу ремешком, оберег повешу.

Тихий глаза прикрыл, да будто в детство вернулся: помнил, как чесала ему волоса в темной клети, как перебирала ласково пряди.

Раска вязала плотно, но боли не чинила: Хельги и не знал, как отрадна такая забота, чуял ее лаской, какая отдавалась в нем не хуже жарких поцелуев.

— Береги себя, любый. И всякий день обо мне помни. Сколь не будет тебя, столь и плакать стану. Возвращайся вскоре, — пригладила виски легонько, обняла и прижалась к его спине.