Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 85

Она вздрогнула, подалась от него:

— Вон как, — взором ожгла. — Забрал? А меня спросил?

И Хельги полыхнул ревниво:

— А что, не пошла бы? Ньял не пускает? Ему и улыбок, и хлеба. Ему взоры ласковые.

— А чем он плох? — Раска брови свела к переносью. — Он-то за подолами не бегает, не ругает меня ругательски. Говоришь мог бы, так забрал? А что ж мешает? Владе сулился, зарок ей дал? И чего я уши развесила, зачем слушаю тебя!

Ногой топнула и двинулась с подворья.

— А ну стой, — Хельги догнал, ухватил за плечо и толкнул ее к забору. — Никому я не сулился. А ты, видно, к Ньялу присохла, с того и отлуп мне даешь. Так чего ко мне шла порчу снимать, а? Чего ж не к нему, такому хорошему?

— Вон как, — прошипела. — К нему гонишь? Надоела тебе, другу решил подкинуть? А и пойду!

Тихий вызверился, прижал уницу к забору, прохода не дал!

— Дуришь⁈ Гордость свою тешишь⁈ Раска, с огнем играешь!

— А ты не пугай, пуганая уж! — толкала от себя парня. — Я вольная, куда хочу, туда иду! К кому хочу, к тому и прислоняюсь!

— Я тебе прислонюсь, я так тебе прислонюсь! — схватил за руки, прижал к забору и запечатал поцелуем манкие губы. Не ласкал, наказывал, знал, что больно делает, а унять себя не мог, и все через ревность, какая обожгла, едва не спалила дотла.

Опамятовел в тот миг, когда почуял, что уница обмякла в его руках, послед разумел — плачет.

— Раска… — отпустил, отступил на шаг.

— Не ходи за мной, — утерла слезы рукавом. — Глядеть на тебя не стану, говорить с тобой не буду.

И пошла за ворота.

Хельги качнулся было за ней, но шагу не смог сделать: корил себя, поедом ел. А послед едва не взвыл, когда услыхал тихий голос Буяна:

— Не справно, — сказал угрюмый мужик, огрел тяжким взором и подался за угол дома.

От автора:

Дуб— символ Перуна. Кроме этого: молоток, топор, петух.

Дождь— Перун повелитель молний и дождя.

Глава 23

— Уйди отсель, по-хорошему прошу, — охрипший купец гнал Раску. — Где ж видано, чтоб последнего жита торговали дешево? Ты ополоумела, нет ли?

— Дяденька, так лежалое у тебя! — взмокшая, но довольная уница чуяла, что уступит. — Глянь, посинело! Кому ж надо такого?

Указала на мешок, а потом заголосила:

— Люди добрые, да что ж деется⁈ Вдовую обижают, сироту обманывают! Гляньте, за худое жито дерет втридорога!

— Врёт! Всё врёт, злоязыкая! — купец кричал тише, и все с того, что с самого утра препирался с Раской: устал и охрип.

— Я вру⁈ Да пусть земля подо мной проломится, пусть гром грянет и треснет меня в темечко! Синее, говорю! Синее!

Народец, какой собрался поглядеть на эдакую потеху — смеялся! Иные за Раску кричали, но были и те, кто стоял за купца: им уж доводилось с ней торговаться.

— Синее? Так иди отсель! Иному продам! — бедолага упирался, вытирал рукавом вспотевший лоб.

— Квит, — хохотал одноглазый мужик из толпы, — да кто купит-то? Отдай ей, инако ославит тебя на весь Новоград. Это ж Раска Строк, язык, что помело. Вот угораздило тебя с ней закуситься. Дал бы цену сразу, глядишь, выгадал резану, другую.

— Вот, дяденька, слыхал? — Раска указала на говоруна. — Ославлю, как есть ославлю! Дай цену, какую прошу, а я тебе в мену кошель для жёнки. По рукам?

Купец тоскливо оглядел людишек, какие затихли, ожидая ответа, торг, пестрый и многолюдный:

— Забирай, — завязал мешок и кинул его Раске. — Послед ко мне не приходи. Увижу, сбегу, заноза болтливая.