Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 78

— Это какая такая Влада? — шептала, брови супила.

— Соседушка, где была, чего видала? — щербатый Гостька показался над забором.

— Здрав будь, дяденька. Так вот кожи сторговала. А ты чего? Все выглядываешь? Поговорить не с кем?

— А с кем? Ты вот одна меня и слушаешь, — жалился сосед.

— Дяденька, а где подворье Сечкиных? — Раска метнулась к крыльцу, бросила мешок свой на приступки.

— А тебе зачем? — щербатый аж над забором приподнялся. — Чегой-то мордаха у тебя недобрая. Ругаться идешь? Погоди! С тобой я!

— Дядька, не зли меня! — Раска ногой топнула. — Куда иду, не твоя забота! Где живут?

— Ой ты! Ладно, скажу. Ты вон туда ступай, за стогну. Обойдешь посолонь, и в проулок. А дале мимо дома волхва. У Сечкиных подворье справное, конек на крыше огромадный. Раска! Да куда ты? Вот заполошная!

Уница уж не слушала, шла по улице торопко, брови супила. Знала, что дурит, а унять себя не могла!

— Присох, говоришь? А сам Владке какой-то вено сулил! Да что за девка такая? Чем лучше меня?

Проговорила и встала, как вкопанная, послед, опамятовела и двинулась обратно:

— Совсем ополоумела, — ругала себя. — Куда понесло? Зачем?

Вернулась к домку, взошла на крыльцо, подняла мешок с кожами, да осела и привалилась плечом к столбушку. Все разуметь не могла — с чего озлилась.

Сидела долго, глядела вперед себя, вспоминая Хельги и порчу свою окаянную, какую сняла так неловко. Румянилась, печалилась, радовалась — и все разом.

С того дня, как рассорилась с Тихим, покоя не знала: не шел Хельги из головы ни днём, ни ночью. Во снах приходил, манил за собой, улыбался, а по светлу чудилось, что голос его слышен: тихий и ласковый до мурашек.

— Да что за наказание? — шептала уница, глядя на яблоневый цвет, какой облетал с дерев, укрывал землю. — И ведь озлился, оставил одну. Теперь к Владке пойдет? Вено за нее даст? И как с Ньялом быть? Друг ведь, едва ль не брат. Почто, почто он ко мне притулился?

Сжала кулачки, хотела сердиться, а брови сами собой изогнулись печально.

— Тоскливо тебе? — подошла Улада, села рядышком. — Расушка, ввечеру на гулянья пойдем, нет ли? Того дня Третьяк Бурых приходил, звал.

— Пойдем, — вздохнула. — Развеюсь. Да и тебе надо, голубушка. Вздень рубаху новую.

Сказала Раска, да наново опечалилась: вспомнила, как сулил пригожий Хельги полотна белого, бусы в пять рядов, да так и не принес.

— Улада, работы много. Чего ж мы расселись? Ступай, жита смели. Осилишь, нет ли? Жернов тяжелый.

— Осилю! — рыхужа подскочила.

— Я мешок принесу, сама не тягай.

Провозились до полудня, послед уселись за свою работу; Улада шептала что-то над куском берёсты, узор творила, а уница кошель изукрашивала для молодухи-соседки.

И все бы ничего, да руки у Раски опускались: не шло дело, думки одолевали. С того отложила поделку и взялась за пояс для Хельги: плела, улыбалась, радовалась, глупая, чему-то, а послед еще и ладошкой приглаживала, будто ласкала. Так бы и до темна просидела, да услыхала смешок глумливый:

— Что, захлестнула тебя плеть? Гляжу на тебя, смех давлю. Бровки-то домиком изгибаются, глазки блестят, что вода на солнце.

— Явилась, — проворчала Раска. — Вещать станешь, берегиня? Куда на сей раз пошлешь? К Ньялу корни рубить?

— Чего я сразу? Сама пойдешь, куда сердце потянет. Худо тебе, маятливо? Так подмоги проси у Лады Пресветлой. Ее заботой ты нынче сама не своя.