Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 63

— Крадешься, как лиса мягколапая. Напугал.

— Прости, красавица, не хотел тревожить, — голос его понежнел. — Ты улыбалась уж очень отрадно. Хорошо тебе тут?

— Хорошо. Давно уж так не было, Олежка. Скажешь, межеумок* я? Едва от посла избавилась, сижу на отмели, ни крыши, ни очага, а довольна. Тут дышать легко, тут воля. Ни людей докучливых, ни дел маятливых.

— Про межеумка я и не думал, — Хельги подошел и сел подле уницы.

— Держи-ка, — протянула канопку со взваром. — Горячий. И вот пряник тебе. Послед каши сотворю.

— Благо тебе, — отпил да и вернул Раске. — Канопка одна, давай в черёд.

Дальше утричали молчаливо: уница на реку любовалась, но чуяла тяжкий взгляд Хельги. Не боялась, верила ему, знала, что и сам не обидит, и от лихих людей оборонит.

Время спустя, Тихий заговорил:

— Говоришь, дел маятливых нет? Раска, сколь на месте усидеть сможешь? Миг, другой? Не по тебе леность, чую.

— Не веришь? — улеглась на траву. — Вот так и буду лежать. Сколь дён в небо не глядела, облачка не пересчитывала.

— Добро, лежи, — Хельги поднялся и ушел.

Через малое время услыхала Раска хруст, а обернувшись, увидала как Тихий шалаш творит: палок сыскал, веток натаскал, да и вязал крепенько.

— Ты облака-то все сочла? Гляди, еще и тучи вдалеке, об них не позабудь. Дождь, видно, недалече, — ухмыльнулся и принялся ехидничать: — Не можешь на меня не глядеть? Да знаю я, знаю, что пригож.

Уница только улыбнулась в ответ: солнце разнежило, разморило, с того и ругаться охота прошла.

Полежала еще немного, руками-ногамипошевелила, а потом уселась, глядя на реку. Та, блескучая, спокойна была, а вот плескалось в ней то, чего Раска упустить не могла никак.

Подскочила и, подобрав подол, шагнула в воду. В прозрачной волне увидала рыбешек: плотву мелкую, уклейку верткую. Недолго думая, бросилась на бережок, ухватила рубаху Ньялову и снова в протоку. Зашла в реку по грудь, увязала ворот рукавами и расправила рубаху под водой: рыбка и потянулась в нехитрую ловушку.

Улов тащила, улыбалась шире некуда, даром, что вымокла: рубаха облепила, с кос течет, понева набухла, тяжелой стала.

— Олежка! Глянь! Рыби наварим! — хвасталась.

— Раска, так-то я рад, да вода студеная, — подскочил, подхватил под руки. — Всякое думал, но не знал, что ты из рыбарей. Да брось ты рубаху, к огню иди.

— Чегой-то брось? — прижимала к себе добычу. — Моё!

— Твоё, — кивал, тащил к костерку. — Никто не отнимает. Раска, ты как дитё.

— Нашел дитё. Какое я тебе дитё?

— Да уж какое есть, — усадил, отнял рубаху с рыбой, принялся утирать мокрую мордашку.

— Сама я, — отворачивалась. — Хельги, да пусти!

— Теперь Хельги? Не Олежка? — Улыбался, да так красиво, что Раска загляделась. — Когда от сердца говоришь, завегда Олегом называешь.

— Как придется, так и зову, — нахохлилась: взгляд Тихого не понравился.

Глядел горячо, глаза сверкали чудно и тревожно. С того Раска озлилась и принялась ворчать:

— Самый умный? И то приметил, и это. Ты голове-то отдых дай, инако треснет от многомудрости.

— А сейчас чего боишься? Почто ругаешься? — и глядел, прищурившись по-доброму, будто видел ее насквозь.

— Хельги, чего боюсь и с чего ругаюсь — не твоя забота. Мне перед тобой за всякий чих ответ держать? Должна тебе, кто б спорил, но я не челядинка, чтоб насмешки терпеть.