Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 60

— Все любо, Раска. Спаси бо, — опять не сдюжил, загляделся на уницу, а та, будто почуяв, сжалась под его взором, взялась за ворот чужой рубахи: стянуть потуже, себя спрятать.

Хельги заметил, вздохнул глубоко и спросил о том, что было в думках уж не один день:

— Раска, тебя обидели? Силой взяли? — говорил, а у самого кулаки сжимались да по спине морозец шел.

Она голову опустила низко, молчала долго. Тихий собрался и дальше пытать, но услыхал ее голос — тихий и горький.

— Не меня. Матушку. После того, как отец помер. Мы из лесной веси сбежали, а нас догнал батюшкин ближник дядька Богучар. Поначалу уговаривал ее, просил об чем-то, а она только головой качала. Он и вызверился, меня схватил и горло сжал. Я ему в руку зубами вцепилась, да куда там. Он муж мечный, а я девчонка сопливая. Матушка, помню, взвыла. Все наскакивала на него, да кто она супротив воя? Пташка малая. Дядька меня к дереву привязал, а матушку за косы поволок. Олежка, как она кричала, как же кричала…

Она замолчала, да и Тихий слов не отыскал: и злобился, и сокрушался.

Через время, очнулся, будто пелену яростную с глаз скинул:

— Окаём*, — прошипел Хельги. — Раска, услыхал тебя, а ты меня услышь. Пока я рядом, никто тебя не обидит. Но и ты знай, не всякий муж зверь, не каждый вой — тварь неуемная.

Потянулся к Раске, обнял и прижал к груди. Гладил ладонью по шелковым волосам, будто хотел боль унять, подсластить горечь.

— Матушка его убила, — прошептала Раска. — Он отпускать ее не хотел, день и ночь терзал, а меня с привязи не пускал. А она улучила миг, вытянула мой ножик и в горло ему ударила. Потом бежали без оглядки, не знали куда податься. Так и оказались у Кожемяк. Олежка, не говори никому, я ведь только тебе…

— Не тревожься, красавица, — прижался щекой к теплой ее макушке. — И зла на меня не держи. Если б знал, что так, не пытал бы, не выспрашивал.

— Все к добру, Олежка. Рассказала тебе и будто легче стало. Нынче снова тебе задолжала, но такой долг отдавать отрадно.

— Забудь. То не долг, то по сердцу, — сказал, ачерез миг спохватился: — Раска, я ведь ножик твой сыскал.

Метнулся к мешку, какой оставил на отмели, и вытянул острого:

— Держи защитника.

Ждал, что обрадуется, что улыбнется, а она глядела мрачно и недобро. Послед протянула руку, взяла нож и спрятала в поршень.

Хельги разумел: в том ноже не только память об отце, но и то, о чем и думать не хочется. Подарок горький: и нести тяжело, и выкинуть жалко.

Долго глядел Тихий на уницу, да порешил думки перекинуть на иное, какое посветлее и поотраднее:

— Раска, кулеша дождусь, нет ли? Пузо свело, с самого утра снеди не кусал. Поторопись что ль, руками пошевели. Иль самому жита в туес сыпать?

— Так насыпь, — проворчала. — Чай, не переломишься.

— До чего ж ты добрая, сколь заботы в тебе, аж на сердце светло. Кому ж такая справная хозяйка достанется? Ньялу, не иначе. Ты гляди, он пожрать не дурень. Сколь ни дай, все сметелит.

— Чего ты к нему прицепился-то? — взвилась уница. — Все Ньял, да Ньял. Ему, чай, икается не переставая.

— Да пусть поикает. Глядишь, не соскучится, — Хельги смеялся.

— Тьфу! Что ж за наказание, — Раска и сама улыбнулась. — Садись уж, оголодалый.

Тихий и присел подле уницы: улыбку прятал, любовался пригожей. Все в ней интересно: и лоб, какой морщила, мешая ложкой кашу, и руки с тонкими и сильными пальцами, и брови, изогнутые красиво.