Имя Твоё - Ася Богданович Страница 57

Ирина медленно поднялась. С усилием, будто каждое движение давалось через боль. Посмотрела в последний раз — и вышла.

Дверь закрылась негромко.

За окном моросил дождь. Моросил безжалостно, горько, безнадёжно — и некому было его остановить.

Я обвёл взглядом комнату: стол, бумаги, пепельница, хлеб. Всё на своих местах. Всё правильно. Всё так, как должно быть.

— Клянусь тебе, — повторил я шёпотом.

* * *

Мне снился сон. Он был до осязаемости реальным, до боли живым. Я видел себя — молодым, — а рядом сидела жена. На её коленях — маленький мальчик, беловолосый ангелочек с курносым носиком. Он смотрел на меня светлыми, бездонными глазами, полными безраздельного счастья, и улыбка озаряла его пухлые щёчки. Он был таким хрупким, таким беззащитным и бесконечно родным...

Но взгляд моей жены был неподвижен и устремлён куда-то в окно, в пустоту за стеклом. Её глаза излучали ледяное, безжизненное спокойствие.

«Они уже маршируют», — прошептала она, и голос её прозвучал чуждо и механически, словно доносясь из старого радиоприёмника. «Смотри...»

Голос стал громче, набухая, заполняя собой пространство комнаты, вытесняя воздух. Я слышал его раньше. Его слышал весь мир.

«Я предназначен...» — слова повисли в воздухе, оставляя после себя звенящую пустоту. «...Чтобы решить...» — вновь возникла пауза, тягучая и невыносимая. «...Проблемы Данцига...»

Вдруг на лице жены расцвела улыбка — страшная, нечеловеческая, застывшая в жуткой, уродливой гримасе. И в этот миг меня осенило леденящее знание: она мертва. Её нет. Как нет и нашего сына. Они лишь тени, призраки в декорациях моего прошлого.

И всё же её губы продолжали двигаться, а голос стал тихим, ласковым и проникновенным, словно она наклонялась к самому моему уху:

«Мы теперь все — часть его. А ты ведь обещал, что вернёшься. Я всё ещё жду тебя...»

Я проснулся в холодном поту, с сердцем, выскакивающим из груди. Резко встал с промокшей постели, подошёл к столу и залпом выпил стакан воды, пытаясь загнать обратно нахлынувшие видения. В комнате было пусто. Пустота, звенящая и физически осязаемая, заполнила собой каждый угол.

Щемящее, тоскливое чувство начало одолевать меня почти сразу. Голова раскалывалась от вчерашних криков, ночного кошмара и мучительной бессонницы.

Сначала накатила безумная, щемящая жалость — к Ирине, к себе, к тому, как чудовищно всё обернулось. Я вновь и вновь прокручивал наш вчерашний разговор, выискивая в его извилистых тропинках ту самую развилку, где можно было свернуть иначе. Солгать. Сделать вид, что ничего не было. Перевернуть всё с ног на голову и выйти сухим из воды. Но моя проклятая откровенность, этот внезапный, исповедальный порыв, сыграл против меня, разоружил начисто.

Словно желая смыть с себя не только пот, но и липкий налёт этих мыслей, я принял ледяной душ. Вода окатила тело, вызвав мурашки, но не принесла прояснения — лишь оглушительную, звенящую пустоту. Мучительно болела раненая рука, ныла и умоляла расстаться с телом.

Я налил себе вчерашний разогретый на плитке кофе. Густой, чёрный, горький. Он обжигал губы, и его терпкость странным образом резонировала с внутренним состоянием. С сигаретой в зубах я подошёл к окну.

Я отчётливо, до самого нутра, понимал — всё кончено. Всё было кончено ещё до того, как успело начаться. Я лишь напрасно пытался изображать из себя кого-то другого — того, кем она, вероятно, хотела бы меня видеть; цеплялся за призрачную надежду, что ещё не всё потеряно в моей жизни.