Маринка, хозяйка корчмы - Ульяна Гринь Страница 56

— А ты узнай, — ответила я ему таким тоном, что он удивился. Склонил голову к плечу, буркнул:

— И как?

— А вот так. Есть у вас тут какая-нибудь полиция?

— Есть. В городе. А нам-то тут она зачем? У нас никто не крадёт и не убивает.

— Мда… А Мудрая Лиса? Может быть, она сумеет узнать по своим каналам, где твоя жена?

— Я не стану просить шаманку.

Он отступил ещё на шаг, лицо его стало по-старому угрюмым, и я вздохнула. Почему это он не станет? Что опять за капризы? Или узнать хочет, но делать для этого ничего не собирается? Опять всё должна делать я?

А вот фиг.

Ни пальцем не пошевелю.

Пусть сам вертится.

— Ладно, забудь, — сказала почти весело. — Пошли спать. Любаша опять уснула на лавке.

Он шагнул ко мне, взял за руку. Тёмные глаза впились в мои, Аллен приблизил лицо и пообещал:

— Я найду её. Живую или мёртвую.

— И что сделаешь? — шёпотом спросила я. — Если она живая?

Мне бы очень хотелось, чтобы Аллен её загрыз. Но он этого не сделает, потому что не преступник по складу ума. Скорее всего, потребует развод. А тут развод практикуется?

Аллен не ответил. Более того, Аллен был очень решительно настроен, чтобы не продолжать пустые разговоры.Он отступил с каким-то странным выражением лица — упрямо-вдохновлённым — и взял на руки спящую Любашу. Кивнул мне, велев следовать за ним. Я последовала, потому что очень устала и не хотела думать о плохом. Но во дворе немного задержалась.

Звёздное небо было таким далёким, таким незнакомым и ужасно загадочным. Я смотрела в него так долго, что показалось: ещё немного, и я упаду туда, в ледяную пустоту, в вакуум. Как тогда… Только тогда была шумная дорога с быстрыми машинами.

Неужели я сделала это сама?

Неужели жизнь без Таши могла показаться мне настолько без-ценной?

А ведь говорили, что пройдёт время, я смогу жить дальше с грустью, но без отчаянья. Я не верила. Боль внутри была такой огромной и невыносимой, что я чувствовала себя приговорённой. Как будто у меня была та болезнь, название которой стараются не называть вслух. И ремиссии не ожидалось.

Иронично, что поняла всё это я только после смерти.

А ведь могла бы найти в себе силы и пойти, например, волонтёром в детский онкоцентр. Выдавить из души свою боль, облегчая чужие страдания. Привыкнуть к ней, привыкнуть к отсутствию Таши, к пустой квартире. Завести кота.

Но я ничего не сделала.

Я помню: я боялась расплескать эту отчаянную жалость к себе, считая её своей единственной спутницей. Носила её на вытянутых руках, чтобы не дай бог не потерять, а главное — чтобы все видели, как мне плохо. Но жалость оказалась наркотиком. Мне стало её мало, как наркоману становится мало привычной дозы. И тогда я пошла в аптеку за упаковкой снотворного… Все поняли бы, как я страдала, и жалели бы меня, а меня бы уже не было.

Острое отвращение к прежней себе, слабой и безвольной, заставило вскинуть подбородок и пообещать бездонному космосу:

— Больше никогда! Клянусь! Никогда я не пожалею себя вперёд остальных.

И твёрдой походкой направилась к крыльцу.

Дома меня ждал сюрприз. Аллен отчего-то уложил Любашу в мою кровать в проходной комнате. Наморщив лоб, я спросила шёпотом:

— А почему?

Он молча взял меня за руку и повёл в свою, дальнюю комнату. Сердце забилось, как когда-то давно, в юности, на первом свидании. Я поняла, что Аллен ожил, решился, убил жалость к себе. У него получилось. И у меня получилось. А что это значит? Это значит, что всё будет хорошо.