Имя Твоё - Ася Богданович Страница 53

Передо мной всё ещё стояло тело той девушки — синюшный выступ на животе, алая струйка между бёдер, выпученные глаза, застывшие в немом крике. Я захрипел, едва не задохнувшись от внезапного приступа тошноты. Рука сама потянулась к воротнику, будто тот внезапно стал тесной удавкой, впивающейся в горло. Я рванул пуговицу, расстегнул китель, но легче не стало. Воздух не шёл в лёгкие.

«Надо выяснить, кто приказал», — сказал я себе, с усилием восстанавливая дыхание. «Но я к этому непричастен. Вкладывая смысл в слово “селекция”, я и представить не мог подобного». «Так я ей и скажу, когда спросит…»

Мысль оборвалась, не найдя завершения.

«Впрочем, теперь это уже не важно, — осенило меня с внезапной ясностью. — Козлом отпущения стану я. Особенно в глазах Ирины. Она не станет выяснять, кто отдал приказ, кто затягивал петлю. Она, скорее всего, уже всё для себя решила».

* * *

— Что это за представление, герр Гаудер? — спросил я, без стука войдя в кабинет коменданта в обеденный час. — Завод — место для производства, а не для театральных представлений и устрашения. С какой стати вы позволили устроить такой спектакль на его территории?

— О чём вы, оберст-лейтенант? — комендант, казалось, искренне изумился.

В ту же секунду в кабинет вошёл Герц.

— Если вы не в курсе происходящего в лагере, то ваш заместитель, быть может, прояснит ситуацию, — холодно парировал я. — Этот великолепный оратор, возомнивший себя Геббельсом, сегодня сорвал утреннюю работу завода.

Герц и впрямь смутился. Он снял фуражку, и его толстые пальцы принялись нервно теребить её край.

— Я и сам не особо одобрял, герр Гаудер, — замялся он, — но госпожа комендантша настаивала… Она сказала, что подобные акции полезны для лагеря, что они держат в узде эту скотину. Решили трёх женщин не отправлять в газовую, а повесить… Ну, перед этим, конечно, избили…

— Гаудер с негодованием начал качать головой. — Заткнись, Герц! Я не желаю этого слышать! — рявкнул комендант. — Кто здесь начальник лагеря? Эмма или я?!

Герц продолжал бормотать извинения. Я же, всё поняв, молча вышел, не в силах оставаться и наблюдать за унизительной экзекуцией, которой подвергался этот идиот Герц.

Вернувшись на место казни, я распорядился, чтобы двое охранников немедленно убрали тела и отнесли их в крематорий. Те, в свою очередь, согнали для этой работы группу заключённых.

Началась тягостная возня. Измождённые мужчины, цепляясь друг за друга, карабкались на шаткий помост, чтобы перерезать верёвки. Заключённые падали, их призрачные тени мелькали в воздухе, а охранники, не вникая в суть, лишь оглушали всех бессмысленными криками.

Наконец, первое тело рухнуло на свежие доски. Это была самая молодая. Даже сейчас, в безжизненной гримасе смерти, её руки сохраняли удивительную, хрупкую гармонию изогнутых линий, лишь тронутую синевой угасания. Она неподвижно лежала на помосте, пока заключённые, шепчась, решали, как нести ношу. Обычный уклад в лагере предписывал волочить трупы, взяв за руки или за ноги, что сохраняло силы тех, кто волок. Но что-то заставило их замереть.

И тогда я увидел, как один из узников, чуть менее истощённый, чем остальные, шагнул вперёд. Он не схватил, а бережно поднял тело на руки — так несут спящих детей или возлюбленных, — и медленно, преодолевая собственную немощь, понёс его по направлению к крематорию.