Хозяйка пряничной лавки - Наталья Шнейдер Страница 44

Я опомнилась. Да, завывать вслух при подчиненных — так себе стратегия управления персоналом.

— Не обращай внимания, это я так. Душа просит пострадать немного.

— А-а, — протянула она понимающе, и лицо ее сразу стало серьезным, почти торжественным. — Это милое дело. О горькой своей судьбинушке повыть — оно бабе первое облегчение.

Она вернулась на лавку, подперла щеку кулачком и завела — тоненько, высоко, с тем надрывом, от которого сводит скулы как от лимона, слопанного целиком.

— Бе-е-елой берё-о-озушке бог ли-и-истиков не да-а-ал… А мне, младой девушке, бог сча-а-астьица не да-а-ал…

Белка прыгнула на пол. Села столбиком и завертела головой, глядя то на меня, то на Нюрку с выражением «совсем с дуба рухнули».

Я тоже посмотрела на нее. Потом на Нюрку, которая продолжала самозабвенно выводить:

— Ох, калина с малиною рано в поле расцвела-а-а, в эту пору-времечко мать дочку родила-а-а…

Я опять посмотрела на белку. На Нюрку.

Хихикнула.

Потом фыркнула.

А потом меня сложило пополам хохотом. Не истеричным, а тем самым,очищающим, который приходит на смену чудовищному напряжению.

Уж очень этот профессионально тоскливый вой не сочетался с молоденьким курносым лицом Нюрки. С этой огромной кухней, где до сих пор сытно пахло рассольником. Обустроенной по «заморским» принципам вплоть до обложенной изразцами русской печи.

С тем, что я жива, в конце концов. Вопреки всему.

Я здесь. Я дышу. У меня есть где спать и что есть. Даже если чаевых мне больше не дадут, закончится оплаченная неделя — и постоялец заплатит еще. К тому времени я спокойно изучу цены, проведу маркетинговый анализ, обсчитаю техкарты и…

Так, стоп. Поспешай медленно.

Для начала надо бы прекратить этот дурдом на выезде.

Впрочем, Нюрка уже сама перестала петь и теперь смотрела на меня с опаской. Наверное, прикидывала, звать ли попа бесов изгонять или лекаря.

— Сдаюсь, — выдохнула я, вытирая проступившие от смеха слезы. — Признаю твое первенство в чемпионате по дисциплине «Плач Ярославны».

— Чего?

— Песни, говорю, у тебя душевные. Продолжай, если хочешь. А я пока подумаю, из чего тебе гнездо свить.

— Гнездо? — переспросила она.

— Спать-то ты как будешь? И где?

— Да я не стесню. — Она ссутулилась и втянула голову в плечи. — Могу и под лавкой.

— Угу. В будке на улице, — буркнула я. — Сегодня на лавке в кухне поспи, тут теплее всего. А завтра я на свежую голову соображу, как тебя лучше устроить.

На худой конец, сдвину сундуки в своей комнате и придумаю какой-никакой тюфяк. А пока…

Я вернулась к себе, вытащила из сундука лоскутное одеяло. Небольшое, скорее детское, и тяжеленное, несмотря на размер. Даже непонятно, зачем Даша его хранила. Может, память о детстве, а может, привычка ничего не выбрасывать. И хорошо, что не выбросила, мелкой и щуплой Нюрке будет в самый раз. Одеяло пахло полынью и пылью. Завтра с утра надо бы выхлопать на морозе. Но пока это лучше, чем ничего. Я прихватила еще пару платков — то ли Даша любила их менять, то ли батюшка не отличался богатой фантазией и дарил дочке шерстяные набивные платки с яркими цветами по поводу и без. Нашла сорочку, ношеную, но чистую. Вручила все Нюрке.

— Халат мне верни, пожалуйста. И устраивайся пока здесь на лавке. А утро вечера мудренее.

— Спасибо, барыня.

— Меня Даша зовут.

— Барыня, — упрямо повторила она. — Век завас, за вашу доброту молиться буду.