Тень и пламя - Рина Рофи Страница 228

— Лиля...

Мое имя, выдохнутое им, прозвучало не как привычная команда или угроза. Оно было тихим,сдавленным. Почти... испуганным.

Я зажмурилась, не в силах и не желая смотреть на него, но этот один-единственный выдох прожёг меня сильнее любой ярости. В нём не было торжества. Не было "я же говорил". Была какая-то оголённая, чуждая ему уязвимость и от этого внутри всё перевернулось. Ненависть смешалась с чем-то горьким и щемящим. Хуже всего было то, что в этом хрипе я услышала не Альфу. Я услышала Рэя. И это пугало куда сильнее.

— Всё хорошо, — его голос прозвучал хрипло, он словно ломал себя через силу, пытаясь вернуть привычную твердость. — Ты поправишься. Должна. Поняла!

Он сделал паузу, и в наступившей тишине был слышен только хриплый свист моего дыхания. И тогда он выдохнул то, что, видимо, не мог держать в себе, срываясь на низкий, отчаянный шёпот:

— Я... я не закончил!

В этих словах не было угрозы. Была какая-то дикая, почти детская растерянность. Как будто он не командовал, а умолял. Умолял меня не уходить, не сдаваться, дать ему закончить то, что было между нами — эту душераздирающую войну с мной, которая для него значила всё.

Я сжала зубы, глотая новый приступ кашля, и повернула к нему горящее от лихорадки лицо.

— Я не хочу тебя видеть, — выдавила я. Слова вышли тихими, сорванными, но в них была вся оставшаяся во мне сила.

Они повисли в стерильной больничной тишине, острые и безжалостные, как осколок стекла. Это была не просьба. Это был приговор. Я видела, как мой простой, честный отказ ударил его. Как сжались его кулаки, как тень пробежала по его лицу, но я неотрывно смотрела на него, позволяя ему читать в моих глазах всю глубину этой усталости, этого отречения. Ему нужна была война? Пусть воюет с пустотой.

— Закрой глаза и не видь, — его голос прозвучал низко, почти приглушенно, но в нем не было уступки. Была та же стальная решимость, что и всегда, лишь облаченная в тишину. — Но я не уйду.

Он не кричал, не требовал. Он просто констатировал факт, неоспоримый, как смена времен года. Он будет здесь. Сидеть на этом стуле. Дышать этим же воздухом. Принимать мою ненависть, мое отвращение, мое молчание. Но он не уйдет.

— Ты невыносим! — мой голос сорвался в хриплый, надрывный шепот, пробиваясь сквозь жар и слабость. — Ненавижу!

Это были не просто слова. Это был крик души, выжженной дотла его упрямством, его долгом, егосуществованием. Я вложила в них всю оставшуюся силу, всю горечь, всю боль от понимания, что он действительно не уйдет. Никогда.

Он не ответил. Не вздрогнул.

— Слабо верится, Лиля.

Он произнес мое имя без привычных кличек — без «колючки», без «злюки», без «ледышки». Без этого будущего титула «Багровой», который висел надо мной дамокловым мечом. Просто... Лиля.

И эти слова обожгли сильнее любой ярости. Они прошли насквозь, сожгли мою броню из гнева и добрались до самого уязвимого — до той самой уверенности в себе, что я так отчаянно пыталась сохранить, потому что в его голосе не было насмешки. Была какая-то усталая, оголенная правда. Он не верил. Не верил в мою ненависть. Не верил, что я смогу его ненавидеть по-настоящему. И самое страшное — в этот миг, сквозь пелену лихорадки и отчаяния, я и сама в этом усомнилась. Я сглотнула, чувствуя, как ком в горле становится все больше и болезненнее. Я не могла смотреть на него дольше. Не могла выносить этого взгляда, который видел меня насквозь, который сомневался в моей же ненависти. Я резко отвернулась к стене, к стерильной белизне, которая казалась теперь единственным спасением. Но было поздно. Горячая, предательская слеза выскользнула из-под сомкнутых ресниц и медленно скатилась по виску, оставляя на подушке мокрый след.