Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 186

А по замку, словно погрузившемуся в колдовской сон, легким ровным шагом скользила серая фигура – Зигрид Эрленштайн. На нее томная атмосфера полуденного времени, казалось, совсем не оказала воздействия: в глазах горел странный огонь, щеки были бледными, и, когда она встала перед дверями в будуар Ирис, по ее телу как будто даже пробежал озноб.

Она постучалась и, не дожидаясь разрешения, вошла в комнату, самое интимное убежище Ирис, ее buen retiro[270], где любовь собрала все, что может предложить богатство и тонкий вкус, дабы создать в четырех стенах маленькую волшебную страну. Здесь властвовали розовый и серебро: на стенах в резных посеребренных рамах панелей красовался розовый атлас с серебряным узором в богатейшем рокайльном вкусе, он служил портьерами у дверей и занавесями на окнах поверх роскошных кружевных штор, тем же ценным материалом была обтянута мебель всех сортов – от изящнейшего пульта для письма до шкафа с раритетами, от легкого плетеного стула до этажерки, от подставки для книг до шифоньера, – украшенная к тому же богатой посеребренной резьбой и покрытая розовым лаком; и все это, казалось, было призвано хранить сокровища всякого рода: наполненные розами чаши, рамки для фотографий – и кто знает, что еще… Короче говоря, это было пространство, которое безупречно подчеркивало изысканную, светлую красоту Ирис.

Зигрид вошла в будуар неохотно, хотя здесь над камином доминировал превосходный портрет князя и она могла впиться голодными глазами в черты того, кто завладел ее сердцем. Однако каждая мелочь здесь говорила и о его «идолопоклоннической» любви к Ирис, как Зигрид называла это чувство в горечи своего сердца, терзаемого изнутри отвратительной, желтой, подлой завистью, делавшей ее безумной в ненависти к бедному ласковому существу, которое она девятнадцать лет называла своей сестрой.

Ирис сидела, откинув голову, в глубоком кресле, крепко прижимая к себе какую-то бумагу. Когда вошла Зигрид, она устало подняла голову.

— Это ты? Я как раз собиралась к тебе… – кротко проговорила она.

Глаза Зигрид торжествующе блеснули.

— Да? – спросила она и затаила дыхание.

Ирис некоторое время молчала – рот ее дрогнул, как от боли, глаза сухо блестели, но в любой миг, казалось, могли наполниться слезами, а взгляд был словно обращен в себя. Однако, когда Зигрид скользнула по комнате и опустилась в кресло поодаль, повернутое спиной к окну, через полузакрытые жалюзи которого пробивался лишь розоватый полусвет, Ирис сделала над собой усилие и тихо заговорила:

— Я сегодня получила одно письмо – анонимное. Марсель говорит… и наш отец тоже так считал, что анонимные письма – это трусость и не стоит обращать на них внимание. Правда, это ведь трусость – нападать исподтишка, ранить кого-то. Вот и меня сегодня ранили, и не знаю, как быть, если правда то, что эта трусливая рука мне написала. Возможно, ты, Зигрид, знаешь, правда ли это.

— Ты пугаешь меня, Ирис. О чем ты? – лицемерно проговорила Зигрид, сердце ее дико колотилось. Внутри она ликовала: «Я на пороге рая!»

— Я… я не могу об этом говорить, – сказала Ирис с мукой. – Прочти письмо.

— Это? – И Зигрид потянулась за листом бумаги у Ирис в пальцах.

— О нет! – воскликнула та, отдергивая руку. – Не это… Это пара строк от Марселя, их оставлю при себе – это мое утешение. У нас же не было долгой помолвки, переписки – это вообще единственное письмо, которое я от него получила…