Имя Твоё - Ася Богданович Страница 144

— Господи, я прошу Тебя. Я умоляю Тебя. Оставь её в живых. Только оставь её в живых. Прости меня. Прости за то, что убивал. За то, что руки мои в крови по локоть. За то, что забыл все заповеди Твои, вытравил их из себя. За то, что предал Тебя. Я умоляю о прощении!

Слёзы текли по лицу, смешиваясь с грязью. Я не вытирал их.

— Я готов умереть прямо сейчас. Забери меня. Я проклят, я знаю, что проклят Тобой. Но умоляю — сохрани жизнь ей.

Я рвал на себе волосы и раскачивался, сидя на земле, из стороны в сторону. Я не мог больше сдерживаться и впервые за всю жизнь зарыдал. Не рыданиями, а каким-то глухим, разрывающим внутренности воем. Каждое всхлипывание выносило наружу куски моей души.

— Как дорога человеческая жизнь… — стонал я, утыкаясь лицом в холодную землю. — Как она, оказывается, дорога… О, Господи…

Я съёжился, упал на бок, свернувшись в позе эмбриона, — жалкий, скомканный, раздавленный собственной историей. Той историей, в которой я когда-то возомнил себя Богом, вершителем судеб, карающей дланью, а оказался ничем.

Я лежал так, не в силах подняться. Холодная земля забивалась в рот, в нос, но я даже не пытался её выплюнуть. Казалось, что пролежал так часы. Или вечность. Время вокруг остановилось, сломалось, рассыпалось на мелкие, ненужные осколки, как и вся моя прежняя жизнь.

Потом, откуда-то из самых потаённых глубин, пришла последняя, крохотная искра. Воля. Дойти!

Я собрал все силы в кулак. Казалось, кости скрипели, мышцы рвались. Я поднялся. Ноги тряслись, как в лихорадке. Я пошёл, шатаясь, как пьяный, несколько раз останавливаясь и прислоняясь к шершавой коре сосны, чтобы не рухнуть снова.

И тут я увидел дом.

Я тёр глаза, пытаясь разогнать утреннюю дымку. Целый. Не тронутый пожаром, не разбомблённый. Я смотрел на него сквозь пелену слёз и полузабытья, пытаясь хоть что-то рассмотреть.

И вдруг я заметил: из трубы, той самой, сложенной из старого, обтёсанного временем кирпича, в серое, тяжёлое небо медленно, лениво потянулся тонкий, седой столбик дыма.

Сердце в груди заколотилось с такой силой, что я вскрикнул от боли — не физической, а от невыносимой, ослепительной надежды. Оно билось, как у раненой птицы, пытающейся взлететь.

— Дым… — прошептал я хрипло, а потом срывающимся голосом крикнул: — ДЫМ!

Это был дым, впервые за долгие годы означавший ЖИЗНЬ.

Я побежал…