Имя Твоё - Ася Богданович Страница 128

— Маузер! К пулемёту! Почему молчишь?! — перекрывая грохот, заорал Гаудер.

Но ответом была тишина. Маузер больше не мог стрелять. Он лежал на снегу в двух шагах от меня — с аккуратным, ещё дымящимся отверстием чуть выше переносицы. Лицо его в одно мгновение утратило всё человеческое, обмякло, расплылось, освобождённое от последнего напряжения мускулов. Я посмотрел на него и отвёл взгляд, ничего не почувствовав.

В этот миг наша самодельная крепость содрогнулась от нового удара. С фланга, где оборона была слабее всего, хлынула свежая волна атакующих. Взрыв вражеской гранаты расколол воздух — офицера, стоявшего слева от меня, отбросило назад, и он замер в неестественно скрюченной позе. Я машинально подхватил чей-то автомат, валявшийся в снегу, — патронов оставалось на несколько секунд стрельбы.

Бой превратился в хаотичную резню. Русские уже ворвались на баррикаду. Кое-где завязалась рукопашная — стреляли в упор, кололи штыками, крушили прикладами. Сквозь общий гул я различил отчаянные крики «Сдаюсь!» на немецком, но они тонули в ревущем безумии боя.

Я отстреливался, почти не целясь, и отползал к стене комендатуры. Дыхание стало раскалённым, рваным. Пистолет в кобуре тяжёлым грузом бил по бедру, напоминая, что конец близок. Ещё немного, ещё чуть-чуть — говорил я себе.

Последняя очередь ушла прямо в широкое лицо советского солдата, возникшего передо мной, будто из ниоткуда. Защёлка затвора, застывшего в заднем положении, прозвучал как приговор. Я швырнул автомат в сторону, судорожно расстегнул кобуру. Рука обхватила знакомую рукоять «Вальтера».

Я прислонился спиной к холодной бетонной стене и смотрел, как на залитой кровью снежной каше добивают штыками тех, кто не поднял руки. Увидел и сдавшегося Гаудера — он стоял в стороне под конвоем, опустив голову и не смея взглянуть в сторону своих солдат. Всё кончено. Лагерь пал.

Учащённо дыша, я в последний раз посмотрел на небо. По нему быстро тащились тяжёлые серые тучи, подгоняемые ветром. Мысль была ясной, холодной и единственно верной.

Я дёрнул флажок предохранителя вверх и прижал холодный круглый ствол к виску. Глаза зажмурились. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Палец на спусковом крючке… Ну вот и всё…

Щелчок!

Бесплодный, пустой щелчок!

Я судорожно, одеревеневшими холодными пальцами передёрнул затвор. Чёрт, патронов нет!

И тогда меня осенило. В тот вечер, перед её отъездом, она разрядила мой пистолет. А я, уверенный в своей решимости, не проверил оружие перед боем.

Из-за угла вышел советский солдат, молодой, с обветренным лицом. Он увидел меня, опустившегося на колени в грязном снегу с разряженным пистолетом в руках. В его глазах не было ни ненависти, ни триумфа. Он что-то коротко неразборчиво крикнул в мою сторону. Я не двинулся, всё ещё пытаясь осмыслить всю глубину этого краха. Тогда он быстрым, отточенным движением шагнул вперёд и со всей силы ударил меня прикладом по голове.

Мир накренился, вспыхнул ослепительной болью и погрузился в густой, беспросветный мрак. Последнее, что я успел ощутить, — это холодная влага снега на щеке.

* * *

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь плотную, ватную пелену. Сначала не было ни мыслей, ни даже боли — только ритмичный, укачивающий стук колёс. Он отдавался где-то глубоко в висках. Потом я почувствовал жёсткую ткань бинтов на голове и понял, что лежу на спине, глядя в потолок вагона. Он был деревянный, покрашенный когда-то в тёмно-зелёный цвет, теперь потрескавшийся и закопчённый.