Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 125

Раску годы пощадили: тонкая, стройная, с гладким ликом и золотыми косами. Стояла прямо, спины не гнула. А увидала северянина, так замерла, брови изогнула горестно, а через миг уж бежала к нему:

— Ньялушка, хороший мой, — на грудь бросилась. — Пришел. Ждала тебя. Что ж так долго?

Ньял не думал, обнял и к себе прижал, накинул широкую ладонь на теплый ее затылок, приласкал шелковые косы. Стоял, не дыша, чуял, как счастьем укутало.

— Здравствуй, красивая Раска, — голоса своего не узнал. — Скучал, — запнулся, — по твоему кислому хлебу.

— Спеку, — шептала. — Сухарей сушу всякий раз. Думаю, придешь, угощу.

— Помнишь. Я рад, — чуял варяг, что отпустить надо чужую жену, да руки неслушались. — Не знал, что ждешь меня.

— Как не ждать, — подняла к нему личико. — Всегда жду. Помню. Две зимы тому Влада заходила, а ты не пришел.

Смолчал северянин, ответить не смог. Обнимал Раску крепко, да не думал ни о чем.

— Прилип? — Хельги подошел, как почуял: брови свел к переносью, глядел не так, что добро. — Раска, скажи на стол метать. Глеба зови и Яринку.

Пришлось отпустить ясноглазую, да спрятать руки за спину. На Хельги и глядеть не хотелось: издалека было видно, что недобр, зол.

— Ой, да мигом я! — Раска обернулась проворно и побежала за угол богатейшей хоромины.

— Пойдем, друже, — Тихий, видно, унялся. — Присядем покамест. Тем летом Раска лавку под окнами поставила, хорошо на ней сидится.

Пришлось идти, да то далось тяжко: ноги не слушались, руки — и того хуже. Но дошел как-то, присел рядом с Хельги, обрадовался, что Берси с Бориской говорили громко, вот то и отвлекло от дурных думок.

— Будущим годом отец на ладью обещал посадить, — высокий и статный Бориска ухватился за опояску. — Сам-один пойду. Тебя-то скоро отпустят?

— Скоро, — кивнул Берси. — Если не отпустят, я сам уйду.

— Добро. Вместе пойдем. Иль не обрадуешься?

— Обрадуюсь, — хмурый северянин подарил словенину скупую улыбку. — Ты не дурак.

— Да и ты не дурень, — Бориска хлопнул приятеля по плечу. — Смурной только, да оно к лучшему. Зубоскалов полно, а толку от них никакого.

В тот миг на подворье показалась девица-подлетка: красивая, тонкая, долгокосая. Взгляд робкий, глаза — ясные. Оглядела гостей, потупилась, но шагнула ближе:

— Здравы будьте, — сказала тихо.

Хельги пнул локтем Ньяла:

— Дочка. Со вторым Глебкой близные. Вот она у нас тихая, другие — заполошные. Раска говорит, в ее мать пошла.

А Ньял глядел на сына, склонив голову к плечу. Показалось, что Берси удивился, а если правду молвить, так и вовсе обомлел. Послед опомнился будто, выпрямился и ухватился за опосяку. Но глаз с Ярины не спускал, словно на диво какое смотрел.

— Явилась, — Борис хохотнул. — Опять к тетке Уладе бегала? Чуда хотела узреть?

Ярина голову опустила низко, румянцем залилась, и то не укрылось от Ньяла, да, видно, и от Берси; парень положил ладонь на рукоять меча, упредил Бориску.

— Эва как, — сын Тихого оглядел молодого варяга и хмыкнул глумливо. — Защищатьее принялся?

Девица и вовсе красная сделалась, а вот Берси глазом не моргнул:

— Ты брат, так почему смеешься над ней?

— Расщебетался, — Борис и бровью не повел. — Ты еще грудь колесом выгни, я навовсе сомлею от страха. Берси, айда на реку? Там на кулаках дерутся.

Молодой варяг задумался, но ладонь в рукояти меча снял, послед покосился на Ярину и кивнул: