Имя Твоё - Ася Богданович Страница 124

— Про побег… я умолчал. Думаю, это уже никого не интересует.

Условия я понял и принял. Развернулся и вышел, сильнее сжимая в руке листы. Теперь это была не просто бумага — это был единственный шанс для женщины, которую я любил так искренне, как только мог.

Вернувшись в комнату, я постучал особым ритмом — нашим условленным знаком. Дверь открылась.

Я старался не смотреть на Ирину.

— Собирайся. Быстро. Надень то платье и пальто, в котором ездили в город. Мне нужно найти Дёница.

Голос звучал жёстко, отрывисто — будто я отдавал приказ на передовой.

Она стояла посреди комнаты, не двигаясь. Широко раскрытые глаза смотрели с немым вопросом и уже проступившим ужасом.

— Ирина, прошу тебя, — я наконец взглянул на неё. — Некогда объяснять. У меня меньше часа.

Вместо ответа она рухнула передо мной на колени. Обхватила мои ноги так крепко, будто хотела приковать меня к этому месту навсегда.

— Поклянись! — вырвалось у неё сквозь рыдания — глухие, разрывающие. — Поклянись, что останешься жив! Что тебя не убьют!

Я наклонился, поднял её. Лёгкое, хрупкое тело дрожало в моих руках. Она бросилась ко мне, прижимаясь губами и ладонями к лицу, шее, плечам — будто пыталась впитать меня в себя, запомнить на ощупь.

— Поклянись! — рыдала она снова.

Но я просто прижал её к себе. Крепко. Молча.

Никакой клятвы не могло быть. Мы оба это знали. В моём молчании она прочитала правду. Рыдания стали тише. Но от этого лишь больнее.

Мне пришлось мягко, но неумолимо отстранить её.

— Я не прощу себе, если ты умрёшь, — сказал я тихо, глядя ей прямо в глаза, чтобы она поняла каждое слово. — Прошу тебя… позволь моей душе совершить хоть что-то, за что её не будут проклинать.

Ирина без сил опустилась на стул. Я сунул ей в руки сложенную одежду. Достал из шкафа свой старый, потёртый походный чемодан и начал быстро складывать туда всё, что могло пригодиться: тёплые вещи, немного еды.

Потом достал свёрток с подарком из Варшавы — тот самый, с расчёской и браслетом. На мгновение задержал его в руке, поджал губы, будто прощаясь с последним призраком другой жизни, и положил на дно. Высыпал туда все золотые монеты, которые не требовались мне годами, все рейхсмарки. Снял с запястья тяжёлые золотые часы отца — последнюю семейную реликвию.

— Если сможешь — продай, — пробормотал я. — Ты поедешь в дом, где жила моя бабушка. В Шварцвальде. Там глушь, соседи в двенадцати километрах. Никто не знает русского акцента. Говори всем, что ты из Австрии, из Форарльберга. Поверят. На постах… старайся не разговаривать. Только если спросят — «ja» или «nein». Всё остальное скажет Дёниц.

Я замолчал, собираясь с мыслями.

— Дожидаться русских ты не можешь. Весь лагерь знает, что ты жила с немецким офицером. Я не хочу гадать, как они поступят с тобой.

Ирина подняла на меня глаза еще раз и молча удалилась в соседнюю комнату, чтобы переодеться. А я вновь накинул шинель и вышел наружу — нужно было найти Дёница.

Отыскать его удалось быстро: он стоял у входа в казарму, прислонившись плечом к холодному брусу, курил и рассеянно смотрел куда-то в темнеющее небо.

— Дёниц… — начал я, не решаясь выложить всё сразу.

— Поговорить хочешь? — спросил он, повернувшись и глядя мне прямо в глаза с солдатской улыбкой.

Я нерешительно кивнул.