Ни днем, ни ночью - Лариса Шубникова Страница 121

— Эх ты, — подкрался к унице. — Лоб наморщила, брови насупила. Не такая уж и красавица. Раска, взор-то потемнел. И где ж моя ясноглазая? Ладно, стерплю, чего уж. Только ты киселя мне сотвори, хлеба мягкого поднеси.

— Хлеба тебе? Киселя? — уница озлилась, краше стала во стократ. — А хворостины не хочешь? Вмиг поднесу, приласкаю! Какие слова-то мне говорил, как заманивал! А ныне и некрасивая, и глупая⁈

— Ладно, пусть хворостина, ежели киселя нету, — подначивал. — Раска, у тебя аж искры из глаз. Чего ж дальше будет?

Уница не слушала боле, заметалась взором по крыльцу, увидала рушник, на столбушке и схватилась за него:

— Ах ты болтун! — замахнулась, да не попала: Хельги отскочил потешно.

— Раска, плохо бьешь, — смеялся. — Давай, примерься, и еще разок.

— Я примерюсь, я так примерюсь! — кинулась за ним и угодила в крепкие руки.

Тихий обнял прижал так, что не вздохнуть, послед ожог горячим поцелуем и на руки поднял:

— Попалась, — на приступки взлетел и понес в клеть разукрашенную.

— Болтун! — ярилась уница. — Потешничать взялся! Вот я тебя!

Хельги слышал речи ее, да разумел мало: держал в руках желанную, с того и ополоумел. Положил Раску на лавку, отнял рушник и склонился к ней, прижался лбом горячим к ее гладкому:

— Скажи, что и такой тебе люб. Пусть болтун, пусть межеумок, — опалил жарким дыханием ее висок.

— Олежка, — она дышала трепетливо, — дай разую тебя. Обряд-то…

— После.

— Олег, погоди, — шептала тихо, — впервой у меня…

Хельги замер, вдохнул дурман Раскин: и свежий, и горький, и сладкий.

— Так и у меня впервой, — прошептал в манкие губы. — Всех позабыл, будто не было никого. Одна ты у меня.

Боле слов не говорил. Да и что говорить, когда любая в руках, горячая да желанная? Когда плечи округлые целовать просят, а грудь высокая — ласкать. Когда стан упругий нежит ладони, а изгиб тонкой шеи изумляет красой. А промеж всего и поцелуи огневые с ума сводят,и шепот невпопад, и нежность Раскина — нежданная и отрадная.

Много время спустя, вынырнул Хельги, как из омута выбрался. Обнял жену, опустил голову на ее плечо, да вспоминал, как дышать:

— Прости, — винился. — Больно тебе? Раска, любая, мог бы иначе, так…

— Олег, спаси бо, — по щеке ее слеза скатилась. — О такой отраде и не мыслила, не ведала, что так бывает.

— Сам не ведал, — вздохнул легче, успокоился. — С тобой все впервой. Я как щеня слепой, не вижу ничего и не разумею. Только тебя чую, как на свет иду.

— Вот и иди, — поцеловала легко в губы. — Олежка, а я вот спросить хотела…

— После.

Утро выдалось теплым, да с дождичком. В клети не так, чтоб посветлело, но зауютилось: куда как хорошо лежать на широкой лавке, обнявшись, да укрывшись мягкой шкурой.

— Олежка, дождь — примета хорошая, — Раска щекотнула губами шею Хельги. — Явь богатая будет.

— Это тебе от Велеса подарок, — Тихий оплел руками уницу, прижал к себе крепко. — А вот мне Перун живь сохранил. Его стараниями я еще дышу. Раска, сколь огня в тебе, сколь нежности.

— Сам зажег, — улыбнулась, провела ласковой ладошкой по его спине. — Кто порчу с меня снял? Не ты ли?

— Я, — кивнул. — Раска, это мне самому себе благо дарить?

— Чегой-то? Ты сам себя в кустах целовал? Олег, вставать пора. Ладья ждет.

— Чую, неспроста туда манишь. Помру там, добро мое тебе отойдет, — смеялся. — Раска, знай, я такой смерти рад буду.