Конгруэнт - Вероника Десмонд Страница 114

Мое дыхание обрывается. Его спокойный, равнодушный голос врезается в меня, подобно бетонной плите:

— Очень мощный сердечный препарат. В низких дозах он замедляет сердечный ритм. В высоких – может вызвать полную атриовентрикулярную блокаду. Проще говоря: сердце перестает передавать сигналы и внезапно останавливается.

Что это? Совпадение? Моя паранойя?

Я делаю медленный вдох, стараясь держать дыхание ровным и пытаясь усмирить мысли, гулко бьющиеся о череп, как вдруг чувствую легкое прикосновение к своей лодыжке.

Растерянно моргнув, низко нагибаюсь, заглядывая под больничную скамью.

Оттуда на меня смотрят глаза – слишком большие для детского лица, преувеличенно круглые за толстыми линзами.

Девочка, крошечная, лет четырех, лежит на боку, прижимаясь щекой к холодному кафелю. Светлые кудри липнут к вискам. Ее крошечные пальцы держат штанину моих темных джинсов.

— Сегодня умер твой друг? – спрашивает она чересчур серьезным голосом. Дети таким не разговаривают. – Я, кстати, Чарли.

Чарли…

Она лежала здесь все это время?

Дерьмо.

— Что ты здесь делаешь?

— Прячусь от дяди. Не скажешь свое имя? Мне нельзя болтать с незнакомцами.

Мои губы растягиваются в снисходительной улыбке. Я коротко хмыкаю:

— Я не люблю детей. И не хочу с тобой разговаривать.

Ее лицо мгновенно меняется – милые черты сжимаются, словно кто-то стер с них солнечный свет.

— Но ты выглядишь хорошим человеком, – говорит она почти обиженно.

Я приподнимаю бровь и поворачиваю голову.

Коридор заливает бледный больничный свет. Мимо проходит молодая медсестра с туго затянутым пучком и прижатым к груди подносом с инструментами.

Когда она равняется с нами, я вытягиваю ногу со своим прекрасным кожаным сапогом от Saint Laurent – и воздух разрезают звонкий грохот и металлический лязг.

Медсестра летит вперед, поднос выскальзывает из рук, обрушивается на кафель: скальпели, щипцы, какие-то стеклянные колбы разбиваются, звонко осыпая пол осколками.

— Упс…

Девочка под скамьей вскрикивает.

Я наклоняюсь и направляю на нее указательный палец в ругательном жесте:

— Так нельзя, Чарли!

Ее щеки мгновенно краснеют, она возмущенно сопит. Поднявшись на ноги, медсестра изгибает губы в теплой улыбке:

— Все в порядке. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, я позову уборщицу.

В порядке? Я так не думаю. Все ее лицо кровоточит от порезов, несколько осколков до сих пор отвратительно торчат из кожи.

Я киваю, участливо нахмурив брови:

— Конечно.

Когда мы остаемся одни, Чарли снова заговаривает:

— А у меня сегодня умерли родители.

Срань господня.

У меня сегодня день благотворительности или что-то в этом роде?

Вздохнув, мне все же приходится сесть на корточки. Что сказать ребенку, пережившему утрату?

— Что произошло?

— Их… – Она сглатывает, быстро смаргивая слезы. – Их вертолет столкнулся с военным самолетом и упал в реку. Никто не выжил.

В детстве меня невыносимо раздражали эти фальшивые выражения скорби, натянутые улыбки и дежурные фразы, поэтому я решаю сказать чистую правду:

— Жизнь – полный отстой.

Она тихо бормочет:

— Это точно.

— О тебе есть кому позаботиться?

— Ага. Дядя и тетя. Они не так плохи. – Чарли прищуривается, забавно морща веснушчатый нос. – Не считая того, что они оба вегетарианцы. Ты любишь стейки?

— Обожаю, – отвечаю я, улыбаясь.