Черная книга - Александр Домовец Страница 8

— Изрядно сказано, — вполголоса восхитился Морохин.

Покосившись, я понял, что реплику свою, произнесённую как бы в пространство, сотоварищ мой на самом деле адресовал почтенному пожилому человеку в старомодном сюртуке и мягкой шляпе. Реплика играла роль наживки. Знаете ли, есть такие старички — хлебом их не корми, дай только повод высказаться, а потом уже не остановишь… Так вот, наживка была мигом проглочена.

— Сказано изрядно, — охотно согласился человек, — да только не от души.

— Отчего же вы так решили? — натурально удивился Морохин, подхватывая разговор.

Старичок снисходительно посмотрел на него.

— Вы, должно быть, не из наших кругов, молодой человек? Не из научных?

— Да в общем, нет. Мы с товарищем по торговой части. Книги Себрякова читали взахлёб, вот и решили проводить, земля ему пухом…

— Ну, ясно… — Старичок указал подагрическим пальцем на бритоголового оратора. Понизил голос. — Это Саитов, секретарь императорского исторического общества. Себрякову завидовал смертельно, а теперь, вишь ты, соловьём разливается.

— Завидовал?

— Ещё как! Сам-то звёзд с неба не хватает, а покойник был учёным настоящим, крупным. И писал превосходно. Вот вам книги, вот вам слава, вот вам гонорары. И благосклонность царской семьи в придачу. Сам Александр Михайлович на похороны пожаловал, надо же. — Собеседник перевёл дух и вытер лоб мятым платком. — Да тут, почитай, покойнику все завидовали.

— Прямо-таки все? — подал я голос.

Старичок задумался.

— Ну, не все, это я загнул, — признал самокритично. — Я вот ему не завидовал. Всю жизнь при кафедре, студентам преподаю тихо-мирно и место своё знаю, да-с! Хотя в молодости подавал надежды и за монографию о Лжедмитрии получил золотую медаль академии. — Приосанился. — Дерюгин Модест Филиппович, с вашего позволения.

— Арсеньев Иван Алексеевич, — представился Морохин в свою очередь.

— Карпухин, — коротко сказал я, наклоняя голову.

— Так вот, зависть… Она в научной среде очень даже присутствует. Особенно к тем, кто чего-то добился и вперёд вырвался. А Себряков, царство ему небесное, вырвался далеко. Голова светлая и труженик великий. Из архивов не вылезал, за письменным столом дни напролёт просиживал. Что ни статья — взрыв, что ни книга — успех. Этого простить не могли. Исподтишка, само собой. Так-то, по видимости, почёт и уважение, в академию предложили баллотироваться… Попробуй не предложи, если вниманием августейшей фамилии обласкан!

Я скорбно покачал головой.

— Экие страсти… Тяжело, поди, жить, коли все завидуют и никто не любит…

— Ну, кое-кто всё ж любил и даже очень. Студенты, к примеру. Этих от его лекций за уши было не оттянуть. Или вот ещё Варакин. Хотя, конечно, Варакин — случай особый. Уж очень профессору обязан был.

— А Варакин это кто? — спросил Морохин, украдкой глянув на меня.

— Бывший студент Себрякова. Тот его с университета приметил и на кафедру к себе забрал. Тянул посильно. Очень толковый юноша, по Ивану Грозному уже теперь один из лучших в России. Себряков его продвинул на приват-доцента. А Варакин, в свою очередь, помощником у него был, ассистентом, что ли… Да вот он.

Дерюгин показал на высокого, худого человека лет тридцати, стоявшего у изголовья гроба вместе с молодой женщиной в траурном платье и шляпке с чёрной вуалью.