Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 166

Его ввели сюда два часа назад, после короткой, бесцеремонной поездки в закрытом возке из Ораниенбаума. Здесь, под низкими, сводчатыми потолками, его встретил не тюремщик, а сам комендант крепости, полковник Роман Вилимович Брюс, родной брат известного петровского сподвижника, Якова. Брюс был корректен и холоден, как штык. Без лишних слов с Голицына сняли шпагу, обыскали, отобрали часы, кошелёк, даже фамильный образок. Затем провели по длинному, слабо освещённому коридору, мимо дверей с засовами и глазками, и втолкнули в эту камеру. Дверь закрыли. Задвинули засов. Щёлкнул замок.

Князь не сопротивлялся, не протестовал. Он двигался, как высокоточный механизм, в котором внезапно сломалась главная пружина. Всё внешнее – достоинство, осанка, бесстрастность – осталось, но внутри была пустота, холодная и звенящая, как этот каменный мешок. Он стоял посреди камеры, неподвижно, пока его глаза не привыкли к полумраку. Свет проникал лишь из узкого, забранного частой решёткой окна под самым потолком, да от крошечной масляной лампады в нише у двери, чьё тусклое пламя отбрасывало на стены гигантские, прыгающие тени.

Камера была не самой ужасной. Здесь была походная железная кровать с тощим матрацем, грубый столик и табурет, даже оловянный кувшин с водой и кружка. Но каждая деталь говорила о временности, об ожидании. Это была не тюрьма для отбывания срока, а клетка для зверя, которого готовят к закланию. Голицын медленно обошёл помещение, его тонкие пальцы скользнули по шершавой поверхности стены, сложенной из огромных гранитных валунов. В одном месте он нащупал выцарапанную чьим-то гвоздём или заточкой надпись: «Невинен… помяните…». Буквы были кривыми, торопливыми. Он с отвращением отдёрнул руку.

Голицын сел на табурет, сгорбившись, уставившись в каменный пол. В голове, преодолевая шок, снова и снова проигрывались последние часы. Проклятый калмык, выступивший как призрак из прошлого. Ясные, неотразимые улики. Аптекарь с его склянками. И этот приказчик, Степан… Простофиля в грязных сапогах, который своим убогим, приземлённым рассказом о ящиках и червонцах обратил всю его хитроумную, многослойную интригу в жалкий, пошлый криминальный анекдот. Это было самое горькое. Его, Голицына, потомка Гедимина, судили не равные себе, не Сенат, не царь даже, а тупая, грубая сила факта, озвученного быдлом. Император лишь подвёл черту под тем, что уже стало очевидным для всех.

Он сидел так, не двигаясь, не зная, сколько прошло времени – час, два, пять. Внешнее время в этом подземелье потеряло смысл. Наконец снаружи послышались шаги – не грубые сапоги стражи, а более лёгкие, но твёрдые. Заскрежетал ключ в замке, засовы с грохотом отодвинули. Дверь открылась.

На пороге стоял Пётр.

Он был один, без свиты, без охраны. На нём был тот же тёмно-зелёный кафтан с Андреевской лентой, но без шпаги. Лицо его в тусклом свете лампады казалось ещё более уставшим, землистым, с глубокими тенями под глазами. Он вошёл, оставив дверь приоткрытой, и медленно оглядел камеру, потом остановил взгляд на узнике. В его глазах не было триумфа. Была та же всепоглощающая усталость, что и в зале, но теперь, наедине, она уже ничем не прикрывалась.

Князь не встал. Он лишь медленно поднял голову и встретился с царём взглядом.